Чтение онлайн

Еще одной особенностью мира, в котором живет и действует хуй, является при позитивности его нормальных непервертных сексуальных контактов, то есть контактов с пиздой, чрезвычайно негативная оценка его перверсивных контактов, во-первых, с анусом ("Хуй тебе в жопу!"), то есть гомосексуализма, и, во-вторых, ртом, то есть оральной перверсии ("семь хуев тебе в глотку", "насовать хуев в ебало", "хуй тебе по всей роже" и так далее). Бытовое объяснение этого феномена непрестижностью, низким социальным статусом пассивного гомосексуала в тюремной среде кажется недостаточным. С психоаналитической точки зрения Хуй – носитель фаллической стадии психосексуального развития – в своем негативизме по отношению к жопе и глотке отрицает хронологически предшествующие стадии психосексуального развития – соответственно оральную (когда основным инфантильным сексуальным объектом является грудь матери (поэтому выражение "Пососи мой хуй" (или, например, более изощренное "Соси ты хуй у пожилого ежика!") подразумевает некий позорный инфантилизм, регрессию, возвращение к пройденному психосексуальному этапу) и анальную, когда основным сексуальным действием становится испражнение и игра с фекалиями, которые на этом этапе отождествляются с членом (см., например, наш анализ слова Herffalump в "Винни-Пухе" Милна[Руднев 2000]).

Так же пренебрежительно оценивается как нечто неважное и второстепенное вторая по значимости функция этого органа – выводящая, функция ури-нирования. В мире Хуя предполагается, что его дело – это сексуальный контакт с пиздой, а пописать – это нечто детское и поэтому не то чтобы позорное, но не имеющее прямого отношение к главному занятию Хуя. Поэтому выражение "Отнеси мой хуй поссать!" со значением категорического отказа выполнить просьбу (" – Дай прикурить. – Отнеси мой хуй поссать!") выражает презрение говорящего к этой вроде бы необходимой, но какой-то несущественной процедуре.

С другой стороны, хуй, вернее, его отсутствие, соотнесенное с комплексом кастрации, – это символ смерти как абсолютного ничто. Отсюда выражения типа 'ни хуя' и 'хуй тебе' и т д. То есть хуй в обыденном речевом поведении может служит стигмой не только сверхприсутствия, но сверхотсутствия. С этой точки зрения в аспекте комплекса кастрации выражение "Хуй тебе!" может быть реконструировано как – (надо, следует) хуй тебе (оторвать, отрезать, отрубить)!

Срав. окончание советской частушки про серп и молот (это, конечно, не что иное, как пизда и хуй) брежневского времени:

Получить хуй, то есть ничего не получить, в свете сказанного можно интерпретировать как деривацию выражения "хуй получишь" с интонационным ударением на слове "получишь", то есть "не получишь". Эта амбивалентность соответствует динамике инфантильной кастрационной тревоги, колеблющейся в диапазоне от "очень много" (надежда на обладание большим пенисом – таким же большим, как у отца) и до "ничего" (отчаяние от ожидания возможной кастрации).

Соответственно, выражение 'нет ни хуя' может означать, что нет даже хуя, то есть отсутствует самое главное.

Ю. М. Лотман в своих лекциях приводил такой пример. "Однажды Горький приехал в гости в Ясную Поляну к Льву Толстому. Во время разговора Толстой обильно уснащал свою речь нецензурными выражениями. Горький, которому хотелось выглядеть в глазах великого писателя не босяком, а русским интеллигентом, очень обиделся: он подумал, что Толстой, разговаривая таким образом, подделывается под народную речь. Но Горький, –заканчивал свой рассказ Юрмих, – ошибался. Толстой этим наоборот хотел показать ему, что он свой, потому что он говорил так, как говорят в высшем обществе".

Действительно, точка зрения в соответствии с которой употребление матерной лексики – прерогатива низких слоев общества, совершенно неадекватна. Можно сказать, что мат поляризован в своем употреблении – он употребляется без ограничений либо ворами и пьяницами, либо рафинированными интеллектуалами. Обычно матерной речи боится обыватель, воспринимающий мат не как обогащение языка, а как нечто неприличное, чего нельзя произносить при дамах.

Обывательское сознание здесь совершает онтологическую ошибку, отождествляя речь человека с его нравственным обликом. Примерно так поступал обыватель по отношению к Фрейду и его ученикам, о чем мы упоминали в начале статьи. Между тем из воспоминаний известно, что Фрейд не только не был развратником, но был человеком скучным, суховатым, скорее пуританских взглядов, практически очень мало интересовавшимся в своей личной жизни сексуальными проблемами. Второй пример я приведу из жизни современного искусства. Александр Бренер, который прославился своими "хулиганскими" акциями, из которых самая знаменитая состояла в том, что он вступил в сексуальный контакт со своей женой на Пушкинской площади при огромном стечении народа, на тех, кто его не знал лично, производил пример нравственного монстра. Между тем, он был (я говорю "был", потому что Саша давно уже не приезжал из Австрии, где он сейчас живет постоянно) в личном общении скромным до застенчивости, мягким, чрезвычайно теплым, добрым, глубоким человеком, любящим разговоры на серьезные психологическиетемы.

Ошибка людей, которые судят авангардное поведение, или антиповедение, как его называет Б. А. Успенский, состоит в том, что к этому поведению надо относиться не с этической, а с эпистемологической точки зрения. Это поведение направлено на познание чего-то, чего нельзя познать, оставаясь в рамках дозволенного и общепринятого. И в этом смысле понятно, что в какой-то момент такой человек ведет себя на пределе своих авангардных устремлений, а в какой-то – "как все". Лишь опять-таки обывательское сознание полагает, что философ – это человек, который всегда сидит в задумчивости, приложив ладонь колбу, или что астроном все время смотрит в телескоп. Философ может с утра до вечера пить пиво, а астроном – ругаться с женой (как Сократ). Большую часть времени любой человек, в том числе и авангардный, проводит по эту сторону. Потому что пребывание на границе между этим и тем и тем более по ту сторону невозможно длительное время.

Тип поведениям котором мы говорим, называется трансгрессивным, ™ есть переходящим за пределы (обыденного, дозволенного). Этот-то тип поведения и направлен на познание чего-то неведомого, на поиски смысла, "о котором все равно нельзя сказать, в чем он заключается" (Витгенштейн). Вот как пишет о трансгрессии Мишель Фуко:

В чем же трансгрессивность, например, автора этой книги, вернее, в чем трансгрессивность факта публикации книги "с названьем кратким Хуй"? Формальным признаком трансгрессивности является выход за пределы общепринятого. Но у трансгрессии должен быть и позитивный эпистемологический аспект. В данном случае это сам факт вынесения на общественный суд того, что до этого пряталось, – мира Хуя во всех его проявлениях. Это примерно то же самое, что преодоление запрета на изображение обнаженного тела в эпоху Ренессанса или на изображение полового акта в кинематографе середины XX века. Это показ "изнанки бытия", как показали ее психоаналитики, открыв бессознательное, детскую сексуальность, эдипов комплекс и комплекс кастрации. Говорить о желании смерти отцу – это в своем роде не менее трансгрессивное поведение, чем "обкладывать хуями" книжный рынок. Мы не случайно заговорили об отце. Условием трансгрессии является воинствующий атеизм (бунт против Бога Отца – те, кто совершал Октябрьскую революцию и строил социализм в нашей стране, тоже несомненно были трансгрессистами). Нигилистическая идея "смерти Бога" была провозглашена величайшим трансгрессистом Фридрихом Ницше (об устранении Бога как непременном условии трансгрессивности пишет и Фуко). Небогобоязненность трансгрессивного человека – будь то маркиз де Сад, Достоевский, Фрейд, Батай или Владимир Сорокин – обусловлена тем, что религиозный человек никогда не станет пытаться входить в те пределы, которые заказаны Богом.

Важно при этом, что трансгрессивное поведение – это почти всегда кощунственное поведение. Так в средние века на Руси кощунствовали трансгресси-сты-скоморохи. Обычно кощунствуют и дзен-буддисты, которые также чрезвычайно трансгрессивны по своим установкам. Поэтому для них обычны выражения вроде "Будда – это кусок дерьма", "Бог – это старая калоша".

В лексикографическом мире книги А. Плуцера-Сарно, мире безусловно безбожном и кощунственном, на место Бога становится Хуй. Отсюда такие выражения, как "клянусь Хуем", "хуй с тобой", "хуй тебе судья", "хуй свидетель".