Чтение онлайн

Однако Р. Шмидт в этом отношении был, по-видимому, "последним из могикан". Уже начало XX в. демонстрирует нам очевидную раскованность по крайней мере в науке – этнографии, языкознании, фольклористике и др. Укажем хотя бы на то, что с 1904 г. начинает выходить знаменитая серия "Anthropophyteia" – "Ежегодник по собиранию и исследованию фольклора об истории развития половой морали", появляются и другие издания. Видимо, это воодушевило выдающегося языковеда И. А. Бодуэна де Куртенэ на научный подвиг, когда он взялся за подготовку третьего издания "Толкового словаря живого великорусского языка" В. И. Даля и включил туда некоторые из "непристойных" слов и выражений, которые не попали в прижизненное издание составителя словаря (Даль 1904; также изд. 4-ое, 1912). Об этой стороне редакторской деятельности И. А. Бодуэна де Куртенэ и о содержании включенных им слов и выражений хорошо написал недавно Б. И. Осипов в обширной статье, опубликованной в труднодоступном издании "Трудов Сегед-ского университета" (Осипов 1991, 31-49). Этот автор справедливо отмечает, что "отражение указанного пласта лексики в бодуэновском издании далев-ского словаря далеко не полно, а в отдельных случаях содержит и неточности. Отсутствуют субъективно-оценочные образования от'непристойныхслов', отсутствуют семантические дериваты, да и морфемные приведены очень ограниченно. Почти не представлена фразеология, содержащая такого рода лексику" (Осипов 1991, 31-32).

В отечественной науке лишь в последней трети XX в. стали появляться редкие работы, затрагивающие этот деликатный материал и эту проблему. К тому же эти работы выходили не в Советском Союзе, а в других странах – например, исследования Б. А. Успенского и Н. И. Толстого (см.: Успенский 1983, 33-69; 1987, 37-76; Толстой 1985, 431-437). Лишь в конце XX в., начиная с так называемой перестройки в СССР, социально раскованное общество раскованно стало проявлять себя и в языке: запрет на "непристойные" слова и выражения, удерживавшийся длительное время, был нарушен; появились писатели, без ограничений обращающиеся к "непристойным" словам, к мату (об этом см., например: Дуличенко 1994, 221-232). Вслед за этим бурно стала проявлять себя и "бранная" лексикография: потоки списков потаенных слов и наспех составленные словари русского мата заполонили книжный рынок. Обстоятельный анализ и оценка их дана автором настоящего словаря в разделе "Матерный словарь как феномен русской культуры. Русская непристойная лексика в словарях XIX-XX вв.". По существу к этой оценке нечего добавить. По этой же причине мы не будем касаться здесь этого вопроса, а скажем лишь, что в этом потоке "бранных" изданий профессионализмом выделяется, пожалуй, только один словарь: "Русская заветная идиоматика" А. Н. Баранова и Д. О. Добровольского (см.: Баранов, Добровольский 1995). Врочем, база данных А. Плуцера-Сарно, как указывают сами авторы, была одним из его источников. "Бранная" лексикография лишь начинает формироваться, и потому и в этом издании не удалось избежать некоторого схематизма в разработке и интерпретации материала. Для наших целей важно было бы кратко рассмотреть вопрос о том, какова ситуация с собиранием и лексикографической обработкой потаенных слов и выражений в других славянских языках.

Разумеется, сбором, обработкой и лексикографическим представлением потаенных слов и выражений занимаются и в других славянских странах, причем в одних уже имеются некоторые достижения, в других же "бранная" лексикография находится в стадии формирования. Не имея возможности дать подробный очерк состояния современной славянской "бранной" лексикографии, остановимся на отдельных изданиях, вышедших на некоторых славянских языках.

В сербско-хорватской (resp. хорватско-сербской) лингвистической традиции включение потаенных слов и выражений в лексикографические труды имеет, вероятно, самую давнюю традицию. По крайней мере их в достаточном количестве включил в первый сербский словарь В. Караджич [(Караций] 1818). Однако из-за последовавших нападок второе издание вышло уже без лексических "непристойностей" (срав. ситуацию в России: В. И. Даль, также боясь негативного общественного мнения, не включает соответствующую лексику в свой словарь, и делает это за него уже в начале XX в. И. А. Бодуэн де Куртенэ). В академическом "Словаре хорватского и сербского языка", который издавался Югославской Академией наук и искусств в Загребе почти сто лет, потаенная лексика нашла достаточно широкое отражение: лексические доминанты половой сферы приводятся здесь с выстраиванием в алфавитный ряд всех производных (например, Rjecnik V 1898-1903). Что касается специального словаря рассматриваемой лексики, то здесь обращает на себя внимание "Двунаправленный словарь сербского жаргона и жаргона родственных слов и выражений" Д. Андрича (АндриТп 1976). Как говорит само название книги, это очень широкий по составу единиц словарь: в нем не только "плохие" слова (первое направление), но и просто жаргонные элементы, характерные для разных слоев общества (второе направление). Такой подход, следовательно, размывает жанровые границы и затемняет предмет нашего интереса. В алфавит здесь выносятся все известные производные слова, а в самой статье подаются (правда, весьма скупо и однообразно) первичные и вторичные значения, которые затем иллюстрируются в основном устойчивыми словесными комплексами, в том числе и фразеологизмами. Словарь содержит многие десятки и даже сотни лексических метафор, заменяющих соответствующие "непристойные" слова. Примечательно, что в данный словарь, большой по формату, включено огромное количество иллюстраций – рисунков "от руки", представляющих соответствующие объекты нижнего яруса человеческого тела или же действия, с ними связанные.

На чешском материале основывается выпущенный в 1988 г. "шмирбух" – Smlrbuch ("постыдная книга") Р. Оуржедника (Oufednlk 1988), имеющий подзаголовок "Словарь неконвенционального чешского языка". Материалом для этого издания послужили литературно-художественные тексты, из которых выбирались жаргонно-арготические элементы – вплоть до "непристойных" слов, которые, впрочем, не выносятся в реестр, т. е. в алфавитный ряд (вместо них – нормативные единицы). Сам источник материала указывает на то, что в большинстве случаев здесь речь идет о метафорических заменах, встречающихся в текстах разных писателей. Составитель приводит синонимические ряды (иногда достигающие десятка и более компонентов), хотя, правда, лишь некоторые из них иллюстрирует цитатами из текстов. В 1991 г. вышел на семидесяти восьми страницах "Кратчайший словарь словацкого языка" (Zeleny 1991). Само название этого словарика, изданного в микроформате, говорит о его содержании: здесь собраны словацкие "непристойные" доминанты и их производные, а также небольшая часть иных слов, так или иначе связанных с мочеполовой и экскреторной сферами человека. Вслед за первичным значением здесь подаются вторичные, как правило, лишенные "непристойности", а иллюстрации взяты как из литературы, так и из устной речи. Кроме того, слова снабжены грамматическими пометами и характеристиками. Разумеется, этот словарик следует рассматривать как первый опыт словацкой "бранной" лексикографии.

Вероятно, активнее всего "бранная" лексикография развивается в последнее десятилетие в Польше. Правда, еще в 1913 г. С. Курашкевич выпустил небольшой "Половой словарь" (Kuraszkiewicz 1913), с которым нам, к сожалению, так и не удалось ознакомиться – его не оказалось в каталогах даже Национальной библиотеки в Варшаве. В потоке изданий последнего времени польская потаенная лексика так же, как и в случае с русской, нередко подается схематично или же попросту непрофессионально. Так, в Кракове издательством, именуемым то Total Press, то Total-Trade, в 1992 г. выпущен "Словарь грязных слов (и выражений)" – польско-немецко-французско-итальянско-испанский, а в 1994 г. – аналогичный схематический словарь польских, английских, немецких, французских, итальянских, испанских, русских и словацких слов и выражений. Как видим, в этом заметно стремление "бранной"лек-сикографии выйти на "международный уровень"… В 1993 г. Й. Подгужец (J. Podgorzec) под псевдонимом "Urke Tuftanka" издает в Варшаве "Словарь запрещенных слов". Мы бы остановили свое внимание по крайней мере на двух польских словарях конца 90-х гг. XX в. Первый – это "Словарь польских проклятий и вульгаризмов" М. Гроховского (Grochowski 1996). Словарь представляет заглавное слово с грамматическими и стилистическими пометами, с толкованием первичных и вторичных значений, после чего следуют устойчивые словесные комплексы, компонентом которых является данное слово. К сожалению, все это следует в единой цифровой последовательности. К доминантным словам приводятся дериваты без контекстуальных подтверждений. Практически все единицы словаря подкреплены примерами из литературы либо из устной речи. Я. Левинсон издал в 1999 г. "Словарь польских сексуа-flH3MOB"(Lewinson 1999). Кажется, термин сексуализм употреблен здесь в славянской "бранной" лексикографии впервые. Таких единиц в словаре Я. Ле-винсона оказалось 9376. Материалом для этого издания послужили исключительно литературные тексты начиная с XV в. Составитель опирался также на уже вышедшие польские "бранные" словари, однако лишь с целью указать на то, что данное слово в них зафиксировано. Недостатком словаря можно, помимо прочего, считать слабо разработанные принципы сегментации и подачи значений слова, а также отсутствие во многих случаях каких бы то ни было иллюстраций, что заставляет верить автору, а не самому языковому факту.

Таким образом, из этого краткого обзора видно, что славянская "бранная" лексикография еще не выработала единых принципов описания и представления материала. Она находится в стадии развития. Здесь еще много проблем, связанных, например, с разграничением лексических парадигм (т. е. отграничением жаргонизмов от "непристойных" слов и т. д.), с разработкой структуры статей и. т. д. Объект "бранного" словаря некоторыми составителями непомерно расширяется – до включения безобидных жаргонных словечек. Тем самым объект лексикографической обработки носит зачастую весьма нечеткий характер.

Объектом словаря Алексея Плуцера-Сарно является одно слово – по выражению некоторых авторов, "самое сильное слово" языка, обозначающееся по-латински membrum virile, а по-гречески – phattos. Мы будем употреблять слово X, но без его корневых – у(й).

Уместно было бы бросить взгляд в историю и проследить, какова судьба имени, наименования этой части мужского тела в русском и других славянских языках. Сразу же нужно указать на то, что в праславянском языке название Хя было вторичным значением древнего корня, первоначально обращенным к живому существу, а именно к птице – петуху. Речь идет о корне *кигь / коигь, вероятно, звукоподражательного происхождения, и выражавшего вначале значение "петух" (см., например, ЭССЯ 13, 1987, 129-130). Наличие у петуха двух сережек, подвижность этого животного и одно из функциональных предназначений – оперативно оплодотворять кур послужили, вероятно, основанием в далекие праславянские времена для сравнения этого животного с частью мужского тела – Хем и обнаружения в нем аналогичных признаков. В конечном счете это и явилось основой метафорического переноса древнего названия петуха на мужской половой орган. (Заметим, что перенос наименований животных на половые органы человека был известен еще с индоевропейской эпохи.) О том, что это действительно так, свидетельствует материал многих славянских языков. Так, в болгарском языке кур – это и "петух", и "X", в македонских диалектах кур имеет значение "X". В праславя некую эпоху произошло расширение корня за счет суффикса – ьсь и образования тем самым слова *кигьсь со значением "X", что до настоящего времени особенно хорошо сохраняется в южнославянских языках, срав. с.-хорв. ките, словен. ките, болг. курче, курчо, макед. курец – все со значением только "X". Остатки суффиксального оформления "петушиного" корня для обозначения Хя сохранились в некоторых польских говорах – kurzec и kurzak. Более того, народное польское kus и kuska "X", как предполагают, происходит от того же корня kur, а вернее от уменьшительной основы kur + – us] kurus, а отсюда с выпадением – г(и) – – kus и далее kuska.

В восточнославянских языках следы "петушиного" корня со значением "X" наблюдались еще в недавнее время. Н. И. Толстой приводит пример из "Северных сказок" Н. Е. Ончукова (1908), в котором есть такая фраза: "Павел и матюгнулся: 'Кой кур идет, не откликаится?'" Нет никаких сомнений в том, что здесь слово кур подразумевает "X". Кроме того, Н. И. Толстой обращается и к дополнительному материалу, подтверждающему вышесказанное, – речь идет о сев.-рус. слове курок "ручка косовища", "шкворень повозки", олонецк. ку-рушка"сосновая и еловая шишка", ярославск.курьян"импотент", архангельск. и олонецк. Курт "палка с толстым концом, род деревянного молота", "полено с утолщением на конце", курйк "деревянный молот", "род кувалды: березовая чурка, насаженная на рукоятку", "клин из полена для колки дров, цилиндрический кусок дерева, прикрепленного к рыболовной снасти, чтобы она не увязала в иле" (Толстой 1985, 434). Более того, альтернационные варианты корня кур – в виде чур – и цур – сохранились у восточных славян лучше, хотя и выражают уже иное – "граница, предел" и т. д. ( Толстой 1985, 431-437; см. также Дуличенко 1994, 125-127). Тем не менее и в них есть бледное отражение первичного состояния, срав. рус. чур и чурбан, чересчур, возникшее из через + чур (срав., в свою очередь, с образным X через плечо\), укр. цурпалок и цурупалок "обрубок, обломок палки", т. е. цур-[kur – + метафорический перенос, связанный со словом палка в том же значении "X". Срав. также пример из Н. С. Лескова (Собрание сочинений, т. I, Москва, 1956, С. 307):

Лесковское цур в данном контексте явно отражает значение "X".

Впрочем, имеются и исторические свидетельства того, что у русских первоначально в значении "X" выступал корень кур-. Это отражено, например, в рукописном немецко-русском разговорнике 1607 г., составленном купцом Т. Фенне, происходившем из прибалтийских немцев. В списке слов и выражений, которых здесь насчитывается около 4 тысяч, есть такое: Гуи : Кур : kur Mahns gemechte (цит. по: Фаловский 1993, 321). Таким образом, еще в начале XVII в. в состоянии некоторой конкуренции выступали два слова для обозначения Хя – уже лидирующее X (в записи – Гуи) и стоящее на втором месте – Кур\

У словаков и чехов в основе слова, выражающего значение "X", также просматривается "петушиный" корень, однако не kur-, a – kokot-, что также значит "петух".

Итак, "самое сильное слово"языка возникло как вторичное наименование от корня, имевшего иное значение, и сохранилось только у части славян.

В вышеприведенном примере из разговорника 1607 г. форма Гуи, т. е. X, является если не первой, то одной из первых документальных фиксаций русского "самого сильного слова", кстати, тоже вторичного по своему происхождению! Одна из этимологии слова X сформулированная еще в начале XX в. (в 1908 г.) X. Педерсеном и поддерживаемая ныне О. Н. Трубачевым, связывает его со словом хвоя, претерпевшим соответствующие фонетические изменения, срав. кашубское диалектное chujka "сосновое, еловое дерево" (сообщение Т. А. фон Пеховского 13.X. 2000) и семантическую параллель олонецк. курушка "сосновая и еловая шишка" (основа переноса: подобие формы и некоторых элементов внешнего вида). Кроме русскогоДдля названия мужского полового органа употребляется в том же виде в украинском, белорусском, болгарском и польском (chuj) языках; в словацком, например, оно тоже известно – chuj с тем же значением, однако более распространенным, общепринятым является все же kokot Польский этимолог Ф. Славский считает, например, что слово chuj в значении "X" было известно уже в XV в. и являлось не народным, а чисто городским изобретением (см. Lewinson 1999, 21).