Чтение онлайн

Могут заметить, что здесь речь идет уже о синтаксическом аспекте морфологической модели. Но именно на синтаксическом уровне раскрываются реальные возможности (или невозможности) той или иной грамматической модели, обнаруживается, как практически «ведет себя» данная модель в живом языке. Разумеется, синтаксис опирается на морфологию, а морфология в свою очередь оживает, становится функционирующей морфологией в системе синтаксиса.

Обращение к грамматической семантике модели, хотя и осложняет всю проблему моделей в грамматике, но и приближает ее к живым национальным языкам, к реально существующему языковому материалу.

Француз скажет: Ni Paul ni Jean ne sont venus ?ни Павел, ни Иван не пришли’ (два одушевленных имени существительных вызывают необходимость употребить глагол приходить во мн. числе, как и в русском языке). Между тем, итальянцы в этом случае обычно употребляют глагол в ед. числе: Ne Paolo ne Giovanni e venuto, букв. ?ни Павел, ни Иван не пришел’. Разумеется, аналогичная конструкция возможна в разговорном стиле и французского, и русского языков, но в итальянском она выступает как норма литературного языка, тогда как во французском и русском нормой она не является.

Как объяснить подобные расхождения? Неодинаковой практической реализацией абстрактной грамматической модели в разных языках. Согласование в числе может быть и более строгим в логическом плане (два или много предметов, явлений, существ вызывают мн. число и в глаголе), и менее строгим в том же логическом плане (при множестве явлений согласование проводится с одним ближайшим существительным и, следовательно, с глаголом в ед. числе). Возможно ли заранее определить, какой язык выберет один из вариантов подобной модели? Нет, заранее определить невозможно. Для этого требуется знание условий сложения нормы одного литературного языка в отличие от условий сложения нормы других литературных языков.

Приведенный пример показывает, что два варианта, казалось бы, единой грамматической модели иногда распределяются так, что один вариант модели выступает как литературная норма в определенных языках, а в других – этот же вариант может оказаться уже за пределами нормы, характеризуя разговорный или просторечный стили соответствующего языка. И здесь взаимодействие конкретного материала и абстрактной модели оказывается решающим для понимания условий функционирования самой данной модели. Ср. аналогичные соотношения в другой модели: франц. vingt et une maisons ?двадцать один дом’, где существительное дом во мн. числе, но ит. ventuna casa, где дом остается в ед. числе, сохраняя согласование лишь с жен. родом существительного ventuna и не сохраняя согласования в числе.

Что же следует из проанализированного и, казалось бы, хорошо известного материала? Прежде всего, необходимы известные разграничения.

В наше время понятие модели широко употребляется в самых различных науках. Говорят о «культурных моделях», о «моделях человеческого поведения», о «психологических моделях» и т.д. [383] Как мы видели, грамматические модели имеют свою специфику. Но здесь-то и необходимы дальнейшие разграничения: грамматические модели национальных (естественных) языков принципиально отличаются от грамматических моделей искусственных языков, сооружаемых для тех или иных целей. В первом случае грамматические модели всегда взаимодействуют с конкретным материалом самих языков, видоизменяются, осложняются, обычно выступают во множестве вариантов и разновидностей. Во втором случае грамматические модели должны быть статичны и неподвижны, они не имеют права иметь какие-либо грамматические синонимы, они обязаны употребляться во всех сходных случаях совершенно одинаково.

Никакого грамматического многообразия и разнообразия, с помощью которых в национальных языках люди имеют возможность передавать свои мысли и чувства (а нередко и оттенки мыслей и чувств), в искусственных языках быть не может. Такие языки, а следовательно, и их грамматические модели должны быть как можно более широкими, абстрактными, статичными.

Проблема, однако, не сводится только к отмеченным разграничениям. Я стремился показать, как следует понимать зависимость грамматических моделей естественных языков от конкретного материала самих языков. Данную проблему обычно сводят к лексическому ограничению модели. Обычно рассуждают так: грамматическая модель распространяется на многие аналогичные ситуации, а вот такие-то и такие-то ситуации не передаются с помощью данной модели, так как их лексическая семантика этому препятствует. Обычно так ставится вопрос во многих новых разысканиях [384] .

Об этом же писали и лингвисты прошлого. Совсем в иной связи я уже приводил пример, который подчеркивал, что творительный падеж в предложении он закалывается кинжалом точно передает орудийное значение этого падежа (кинжалом), тогда как в предложении он закалывается пикадором творительный падеж пикадором не очень «идет», ибо слово пикадор неохотно приобретает орудийное значение, которое так характерно для существительных типа кинжал. Лексика ограничивает модель творительного падежа в русском языке, в результате чего второе предложение в устах человека, хорошо владеющего данным языком, стремится перестроиться. Возникает: пикадор его закалывает [385] .

При всем значении подобного взаимодействия грамматики и лексики в любом естественном языке, в предшествующих строках я стремился поставить вопрос иначе. Речь шла не только об известной зависимости грамматики от лексики (что само по себе и важно, и бесспорно), но и о более широкой зависимости грамматических моделей от всего конкретного материала любого естественного языка.

В самом деле. Если в аналитических языках существует модель «личная форма служебного глагола плюс причастие прошедшего времени спрягаемого глагола», то подобная модель может «раздвигаться» или «не раздвигаться» уже независимо от семантики глагола, а в зависимости от стремления говорящего подчеркнуть тот или иной оттенок мысли или чувства. Ср. франц. j’ai fini tout ?я окончил все’ и j’ai tout fini ?я все окончил’. Подвижность модели оказывается в зависимости от материала языка в более широком смысле, чем только в плане лексики. Сам же материал в свою очередь в известной степени подчиняется говорящим людям, их намерениям и стремлениям. Грамматическая модель еще более осложняется, если ее рассматривать в межъязыковом плане, в плане соотношения между родственными языками.

Когда француз говорит je crois que c’est vrai ?я думаю, что это правда’, то модальность подобного предложения передается семантикой глагола croire ?верить’. Когда же он, несколько отступая от литературной нормы, говорит je crois que ce soit vrai, то модальность передается уже не только семантикой глагола croire, но и конъюнктивом глагола etre ?быть’ (soit). В подобных случаях проблема не сводится к «лексическим ограничениям» модели. Сама модель оказывается в зависимости от намерений говорящих (пишущих) людей: насколько заметно они хотят подчеркнуть модальность самого предложения («это – правда», «это, должно быть, правда», «это, по-видимому, вероятно, правда» и т.д.). Аналогичная конструкция в итальянском выступает как конструкция более жесткая: credo che sia vero ?я думаю, что это правда’, где глагол быть (essere) выступает в модально окрашенной форме (sia vero ?была бы правда’, ?должна быть правдой’).

Я убежден, что

1) теоретические споры о природе языка следует анализировать не только в общем плане, но и на материале конкретных языков;

2) два, теоретически противоположных истолкования грамматической модели (модель как абстракция, будто бы одинаково применимая и к коду, и к национальным языкам, и модель, действительно «работающая», действительно проникающая в материал национальных языков), отчетливо обнаруживаются в современных лингвистических дискуссиях;

3) до сих пор не существует приемлемой классификации типов грамматических моделей в зависимости от того, идет ли речь об охвате материала одного языка, ряда родственных языков или языков генетически несходных (попытка разграничить модели в пределах одного и в пределах ряда родственных языков была предложена в предшествующем изложении);

4) требует дальнейшей разработки и вопрос о соотношении между грамматическими моделями и их многочисленными вариантами или разновидностями.

Обычно утверждают, что грамматика не может находиться в зависимости от людей и их намерений. Подобная зависимость будто бы отрицает объективность существования грамматики. Между тем отмеченная зависимость нисколько не ставит под сомнение объективность бытования грамматики любого естественного (национального) языка. Воздействуя на грамматику в процессе функционирования языка, люди обычно способствуют развитию и совершенствованию грамматики, но они нисколько не опровергают и не могут опровергнуть принцип объективности существования самого языка.