Чтение онлайн

Приблизившись к воде, я, конечно, прежде всего утолил жажду. Я напился вволю и, повинуясь какому-то смутному побуждению, стал жевать листья красной травы; они оказались очень водянистыми и имели неприятный, металлический привкус. Я заметил, что вода неглубока и что я безопасно могу пуститься вброд, хотя мои ноги и заплетались в красной траве. Но глубина, очевидно, увеличивалась по мере приближения к середине реки, и поэтому я повернул обратно в сторону Мортлека. Я старался держаться дороги, ориентируясь по случайно уцелевшим остаткам придорожных вилл, заборов и фонарей, и наконец выбрался из болота к холму у Рогемптона и вышел на Петнийские луга.

Здесь картина резко изменилась. Ничего чуждого, странного, а только разгром всего знакомого и привычного. Местами страна была так опустошена, как будто над ней пронесся циклон, а в нескольких десятках метров дальше попадались совершенно не тронутые участки: дома с чистыми задернутыми шторами и запертыми дверьми выглядели так, как будто их обитатели спали или покинули свои жилища всего на один-два дня. Красная трава росла уже не так густо, высокие деревья вдоль улицы были свободны от красных паразитов. Я искал каких-нибудь съедобных растений под деревьями, но не нашел ничего; заглянул также в два безлюдных дома, но здесь, очевидно, уже побывали другие: дома стояли разграбленные. Остаток дня я провалялся в кустах. Я выбился из сил и был не в состоянии итти дальше.

За все это время я не встретил ни одного человека и нигде не видел марсиан. Мне попались навстречу лишь две голодные собаки, но обе они убежали от меня и не подошли, хотя я усердно подманивал их к себе. Близ Рогемптона я наткнулся на два человеческих скелета: не трупа, а скелета — так чисто они были объедены; в лесу я нашел разбросанные кости кошек и кроликов и череп овцы. Но на них совсем не сохранилось мяса; напрасно я глодал их.

После захода солнца я направился по дороге к Петни, где, надо думать, марсиане действовали тепловым лучом. В чьем-то огороде за Рогемптоном я добыл молодого картофеля и немного утолил голод. Из огорода открывался вид на Петни и реку — мрачный и пустынный: обуглившиеся деревья, черные безлюдные развалины, у подножия холма красноватые болота речного разлива и гнетущая тишина. Я содрогался при мысли о том, как быстро произошла эта перемена.

Сначала я даже подумал, что все человечество уничтожено, сметено с лица Земли и что я стою здесь один, последний оставшийся в живых человек. У самой вершины Петнийского холма я опять наткнулся на скелет: руки его

были оторваны и лежали в нескольких метрах от туловища. Продвигаясь дальше, я все более и более убеждался, что все люди в этой местности истреблены, за исключением разве немногих беглецов вроде меня. Очевидно, марсиане в поисках пищи продвинулись дальше и покинули опустошенную страну. Или, чего доброго, они направились к северу…

Я провел эту ночь в гостинице на вершине Петнийского холма и спал в постели впервые со времени моего

бегства в Лезерхед. Не стоит рассказывать, как я совершенно напрасно ломился в дом, а потом обнаружил, что входная дверь закрыта снаружи только на щеколду; как я обшарил все комнаты в поисках пищи и наконец, уже отчаявшись, нашел в какой-то комнатке, — кажется, в спальне служанки, — черствый хлеб, обглоданный крысами, и две банки ананасных консервов. Кто-то уже успел обыскать дом и опустошил его. Позднее я нашел в буфете изрядный запас сухарей и сандвичей, очевидно, не замеченных первым грабителем. Сандвичи были совсем несъедобны; зато сухарями я не только утолил голод, но и наполнил карманы. Лампы я не зажигал, опасаясь, что какой-нибудь марсианин разгуливает по этой части Лондона, отыскивая себе поживу во мраке. Прежде чем улечься, я долго с беспокойством переходил от окна к окну и высматривал, не видно ли где-нибудь этих чудовищ. Спал я плохо. Лежа в постели, я заметил, однако, что рассуждаю совершенно логично, к чему был решительно неспособен со времени моей последней стычки с викарием. После этого столкновения я все время испытывал какую-то смутную душевную тревогу, или находился в состоянии тупой подавленности. Но в эту ночь мой мозг, подкрепленный пищей, снова прояснился, — я начал мыслить последовательно. Три вопроса занимали меня: смерть викария, местопребывание марсиан и участь моей жены. О викарии я думал без всякого чувства ужаса или сознания своей вины; я принимал его смерть как совершившийся факт, о котором не-приятно вспоминать, но не испытывал никаких угрызений совести. Тогда, как и теперь, я считал себя жертвой простого стечения обстоятельств, которые шаг за шагом привели нас к роковой развязке. Я не осуждал себя, но застывшее неизменное воспоминание преследовало меня. В тишине ночи я призвал себя к допросу и начал судить себя собственным судом за этот миг ярости и страха. Я припомнил все подробности наших бесед с той первой минуты, когда он склонился надо мной, не слушая моих стонов, вызванных жаждой, и указал на огонь и дым среди развалин Уэйбриджа. Мы были совсем разные люди, но случай свел нас вместе. Если бы я мог предвидеть все последствия, то бросил бы его в Голлифорде. Но я ничего не предвидел; я был бы преступником, если б все предвидел и тем не менее не расстался с ним. Я рассказал здесь все, как оно было. Свидетелей нет — я мог бы все утаить: но я рассказал, и пусть читатель судит меня, как хочет. Наконец, сделав усилие, я изгнал из своих мыслей образ повергнутого, распростертого тела и стал размышлять о марсианах и о судьбе моей жены. Что касается марсиан, то я ничего не знал наверное; я мог предполагать что угодно. Со вторым вопросом дело обстояло не лучше. И вдруг мною овладел ужас. Я сидел на кровати, всматриваясь в темноту… Одно только желание сохранилось во мне: чтобы мою жену внезапно и безболезненно поразил тепловой луч. Страшная ночь…

На рассвете я крадучись выбрался из дома, как крыса из своей норы, как низшее существо, которое может быть поймано и убито по первой прихоти своего властелина. Много надо было пережить, чтобы дойти до этого. Да, несомненно, если бы даже эта война не научила нас ничему другому, она во всяком случае должна была научить нас состраданию — состраданию к тем бессловесным тварям, которые вынуждены сносить наше господство.

Утро было ясное. Восток розовел и клубился золотыми облаками. По дороге, сбегающей с вершины Петнийского холма к Уимблдону, виднелись следы того людского потока, который устремился отсюда к Лондону в ночь на понедельник, после начала битвы с марсианами: двухколесная ручная тележка с надписью: «Томас Лоб, зеленщик, Нью-Молден», со сломанным колесом и опустошенным жестяным ящиком; чья-то соломенная шляпа, затоптанная в затвердевшую уже грязь, а на вершине Западного холма — осколки разбитого стекла со следами крови. Я шел медленно, не отдавая себе отчета в своих намерениях. Я собирался пойти в Лезерхед, хотя и знал, что почти нет надежды найти там мою жену. Конечно, если только смерть не настигла моих родственников совершенно неожиданно, то они бежали оттуда вместе с ней. Но мне казалось, что на месте я хоть смогу выяснить, куда направились жители Серрея. Я знал, что хочу найти жену, что мое сердце рвется к ней и к другим людям, но я не знал, как мне начать свои поиски;

я понимал, что я совершенно одинок. Свернув у перекрестка, я под прикрытием деревьев и кустов направился к широко раскинувшемуся Уимблдонскому лугу.

На темной почве выделялись желтые пятна дрока и вереска; красной травы не было нигде. Я пробирался осторожно по самой окраине открытого пространства. Взошло солнце и озарило все своим живительным светом. В луже под деревьями я наткнулся на выводок лягушек и остановился: глядя на них, я учился упорству в жизненной борьбе. И вдруг, проворно обернувшись, со странным ощущением, что за мною наблюдают исподтишка, я заметил какое-то движение в кустах. Постояв немного, я сделал шаг вперед, и мне навстречу поднялся человек с тесаком в руке. Я медленно приближался к нему. Он стоял молча, не двигаясь, и следил за мной.

Приблизившись, я разглядел, что одежда на нем такая же грязная, как и на мне. Казалось, его только что протащили по канализационной трубе.

Подойдя еще ближе, я увидел, что весь он выпачкан в тине, глине и саже. Черные волосы свисали ему на глаза, лицо было смуглое, грязное и осунувшееся, так что в первую минуту я совсем не узнал его. На подбородке у него виднелся красный шрам.

— Стой! — закричал он, когда я подошел к нему на расстояние десяти метров.

Я остановился. Голос у него был хриплый.

— Откуда вы идете? — опросил он.

Я молчал, наблюдая за ним.

— Я иду из Мортлека, — отвечал я наконец. — Меня засыпало около ямы, которую марсиане вырыли возле своего цилиндра. Я выбрался оттуда и убежал.

— Тут мало съестного, — сказал он. — Это моя земля, весь этот холм до реки, до Клейхема и до края луга.

Пищи тут найдется только на одного. Куда вы идете?

Я ответил не сразу.

— Не знаю, — сказал я. — Я просидел в развалинах разрушенного дома тринадцать или четырнадцать дней. Я не знаю, что случилось за это время.

Он поглядел на меня недоверчиво, но затем выражение егo лица вдруг изменилось.

— Я вовсе не желаю оставаться здесь, — сказал я, — я иду в Лезерхед, — там моя жена.

Он вытянул указательный палец.

— Это вы? — спросил он. — Человек из Уокинга? Так, значит, вас не убили под Уэйбриджем?

Я узнал его в ту же минуту.

— Вы артиллерист? Вы заходили в мой сад?

— Здорово! — сказал он. — Нам повезло обоим. Так это вы!

Он протянул мне руку и пожал ее.

— Я прополз по сточной трубе, — продолжал он. — Они не всех перебили. Когда они ушли, я полями пробрался к Уолтону. Но не прошло и шестнадцати дней, а ваши волосы поседели, — вдруг он тревожно оглянулся через плечо. — Это только грач, — сказал он. — Теперь замечаешь даже тень птицы. Здесь место открытое, заберемся в кусты и потолкуем.