Чтение онлайн

— Видели вы марсиан? — спросил я. — С тех пор, как я выбрался.

— Они ушли в Лондон, — перебил он. — Я думаю, там их главный лагерь. Ночью, вон там, за Хемпстедской дорогой, все небо бывает красно от зарева. И в зареве двигаются их тени. При дневном свете их не видать. Но ближе… Я не встречал их… — он стал считать по пальцам. — Пять дней… Потом я видел, как двое из них тащили что-то большое через Геммерсмитскую дорогу. А в позапрошлую ночь, — он помолчал и многозначительно добавил, — опять что-то светилось, да только высоко в воздухе. Я думаю, они построили летательную машину и учатся летать.

Я встал на четвереньки, и мы поползли к кустам.

— Летать?

— Да, — сказал он, — летать.

Я дополз до небольшого бугра и сел.

— Значит, с человечеством покончено… — сказал я. — Если они могут летать, они просто облетят вокруг света…

Он кивнул головой.

— Они полетят. Здесь тогда станет чуточку легче. Да, впрочем… — Он посмотрел на меня. — Разве вы сомневаетесь, что с человечеством покончено? Я не сомневаюсь. Ничего не поделаешь. Крышка. Мы побиты.

Я поглядел на него. Как это ни странно, мне до сих пор не приходила в голову эта мысль, ставшая такой очевидной с той минуты, как он ее высказал. По привычке я все еще на что-то смутно надеялся. Он повторил свои слова: «Мы побиты». И это меня окончательно убедило.

— Все кончено, — сказало он. — Они потеряли одного. Только одного. Они хорошо укрепились и разбили наголову величайшую державу. Они растоптали нас. Смерть марсианина под Уэйбриджем была случайностью. Ведь эти марсиане — только разведчики. Они продолжают прибывать. Эти зеленые звезды — я не видел их уже пять или шесть ночей, но я уверен, что они каждую ночь падают где-нибудь. Ничего не поделаешь. Крышка. Мы побиты.

Я ничего не ответил, тщетно стараясь придумать какие-нибудь возражения.

— Это даже не война, — продолжал артиллерист. —

Разве возможна война между людьми и муравьями?

Мне вдруг вспомнилась ночь в обсерватории.

— После десятого выстрела они больше не стреляли; по крайней мере, до прибытия первого цилиндра.

— Откуда вы знаете? — спросил артиллерист. Я объяснил ему. Он задумался.

— Что-нибудь неладное случилось у них с пушкой, — оказал он. — Да только что из этого? Они снова приведут ее в порядок. Если и будет небольшая отсрочка, разве это изменит конец? Люди — муравьи. Муравьи строят города, живут своей жизнью, ведут войны, и так — до тех пор, пока они не мешают людям; а когда они начинают мешать, их истребляют. Мы превратились теперь в муравьев. Только…

— Только что? — спросил я.

— Мы съедобные муравьи…

Мы молча переглянулись.

— Что же они сделают с нами? — спросил я.

— Вот об этом-то я и думал, — ответил он, — много думал. Из Уэйбриджа я пошел к югу и всю дорогу думал. Я понял, в чем дело. Людям пришлось плохо, вот они и стали пищать и скулить. А я скулить не люблю. Мне случалось раз или два смотреть в лицо смерти. Я не солдат с плац-парада, а умереть, рано или поздно, все рано придется. Человек, который не одурел от страха, везде проберется. Я видел, что все направлялись к северу. Я и сказал себе: «Еды там на всех не хватит», и повернул в обратную сторону. Я кормился около марсиан, как воробей около человека. А они там, — он указал рукой на горизонт, — околевают от голода кучами, топчут и рвут друг друга на части.

Он поглядел мне прямо в лицо и вдруг замолчал.

— Конечно, — сказал он, — многие, у кого были деньги, удрали во Францию. — Он еще раз посмотрел мне в глаза и продолжал: — Еды тут повсюду вдоволь. В магазинах есть консервы, вино, спирт, минеральные воды; а бассейны и водопроводные трубы пусты. Я вам говорю то, что думаю. Они разумные существа, решил я, и, кажется, хотят употреблять нас в пищу. Сначала они уничтожат наши корабли, машины, пушки, города, весь наш порядок и организацию. Все это будет разрушено. Если бы мы по размерам походили на муравьев, ну, тогда мы могли бы как-нибудь проскользнуть мимо. Но мы — не муравьи. Мы слишком велики, нас можно задержать. Вот мой первый вывод. A?

Я согласился.

— Вот о чем я подумал. Ладно, теперь дальше: сейчас нас можно ловить, когда угодно. Марсианину стоит только пройти несколько километров, чтобы набрать целую толпу. Раз я видел, как один марсианин у Уондсворта расшибал дома на куски и рылся в обломках. Но так поступать они будут недолго. Как только они разделаются с нашими пушками и кораблями, разрушат железные дороги и сделают все, что собираются сделать, то начнут ловить нас систематически, отбирая лучших и запирая их в клетки. Вот чем они вскоре займутся. Пока они еще не принялись за нас как следует. Разве вы этого не понимаете?

— Пока еще не принялись! — воскликнул я.

— Не принялись… Все, что случилось, произошло по нашей вине: мы не поняли, что нужно сидеть смирно, докучали им нашими пушками и разными глупостями. Мы потеряли голову и толпами удирали от них туда, где опасность была нисколько не меньше чем там, откуда мы бежали. Они пока не интересуются нами. Они заняты своим делом: изготовляют все то, что не могли захватить с собой, приготовляют все для тех, которые еще должны явиться. Возможно, что и цилиндры на время перестали падать потому только, что марсиане боятся попасть в своих. И вместо того, чтобы, как стадо, кидаться в разные стороны или устраивать динамитные подкопы в надежде взорвать их, нам следовало бы приноровиться к новому порядку вещей. Вот что я думаю. Это не совсем то, к чему стремилось человечество, но это вытекает из совершившегося. Исходя из этого, я и действовал. Города, нации, цивилизация, прогресс — со всем этим покончено. Игра сыграна. Мы побиты.

— Но если это действительно так, к чему тогда жить? Артиллерист посмотрел на меня с минуту.

— Да, конечно, концертов не будет, пожалуй, в течение миллиона лет или около того. Не будет и Королевской академии искусств и ресторанов с разными деликатесами. Если вы гонитесь за этими удовольствиями, то, я думаю, ваша карта бита. Если у вас салонные манеры, или вы не любите, когда едят грушу ножом или сморкаются без платка, то, вам придется изменить свои вкусы. От приличий теперь мало толку.

— Вы полагаете…

— Я полагаю, что люди, подобные мне, борются за право жить ради продолжения человеческого рода. Я говорю вам, что твердо решил жить. И, если я не ошибаюсь, вы тоже скоро проявите свое настоящее нутро. Нас не истребят. Но я не хочу, однако, чтобы меня поймали, приручили, откармливали и растили, словно какого-нибудь быка. Брр… вспомните только этих коричневых ползунов!

— Вы не хотите сказать этим…

— Именно хочу! Я продолжаю: мы у них под пятой. Я все рассчитал; я обо всем подумал. Мы, люди, побиты.

Мы слишком мало знаем. Мы должны поучиться, прежде чем снова попытаем счастья. И мы должны жить и сохранить свою свободу, пока будем учиться. Видите? Вот что нам нужно делать.

Я посмотрел на него с удивлением, глубоко пораженный решимостью этого человека.

— Господи! — воскликнул я. — Действительно, вы настоящий мужчина. — И я стал жать ему руку.

— Не правда ли? — сказал он, и его глаза засверкали. — Я хорошо все обдумал?

— Продолжайте, — сказал я.

— Но те, которые хотят избежать рабства, должны быть готовы на все. Я готов на все. Ведь не все люди, пожалуй, способны превратиться в диких зверей? А нужно именно превратиться в диких зверей. Я потому и приглядывался к вам. Я сомневался в вас. Вы худой и тощий; я ведь не знал, что это вы; не знал, что вы были заживо похоронены. Все люди, жившие в этих домах, и все жалкие маленькие клерки, которые жили там, дальше, на этой улице, ни на что не годны. У них нет ни мужества, ни гордых помыслов, ни гордых радостей. А без этого мужчина — не мужчина, а трус и размазня. Они вечно торопятся на службу, — я видел их сотнями. С завтраком в руке, они бегут, как сумасшедшие, думая только о том, как бы попасть на поезд, на который у них есть сезонный билет, труся, что их уволят, если они опоздают. Работают они, не вникая в дело; потом спешат назад, боясь опоздать к обеду; после обеда сидят дома из страха перед темными улицами; живут с женами, которых выбрали не по любви, а потому, что целились на приданое. Жизнь их застрахована и обеспечена от несчастных случаев. А по воскресеньям они опять празднуют труса, размышляя о том, что их ждет за гробом. Как будто ад создан для кроликов! Для таких людей марсиане прямо благодетели: хорошенькие просторные клетки, сытный корм, порядок, никаких неприятностей. Побегав на пустой желудок с недельку по полям и лугам, они сами придут и позволят себя поймать. А немного спустя даже будут очень довольны. Станут удивляться, как это они раньше жили без марсиан. А этих ресторанных героев, сердцеедов и певцов я очень хорошо себе представляю, — сказал он с каким-то мрачным удовольствием. — Среди них заведутся разные сантименты и всякие там религии. Я в своей жизни видел целую кучу вещей, которые по-настоящему стал понимать только за последние дни. Найдется много людей, тупых и жирных, которые спокойно примут новый порядок вещей. И много других, которых будет мучить сознание, что все это несправедливо и что надо что-нибудь сделать. А когда множество людей чувствует, что надо что-нибудь сделать, слабые и те, которые сами ослабляют себя всякими сложными рассуждениями, непременно выдумывают какую-нибудь никчемную религию, весьма благочестивую и возвышенную, и начинают проповедовать покорность угнетению и воле господней. Вам, вероятно, тоже приходилось видеть нечто подобное. Энергия трусов всегда обращается в эту сторону. В клетках будут распевать псалмы и гимны и разводить всяческое благочестие. Он помолчал.