Борьба со смертью
Шрифт:
Под вечер, когда уже институт опустел и в лаборатории было тихо, Ивэнс подошла к термостату, где стояли оба штатива. Она стояла перед ними, не веря своим глазам...
– Мне кажется, это был самый волнующий момент в моей жизни, - рассказывала Ивэнс много позже, - я была одна, все уже разошлись по домам.
Все было решено. Во всех пробирках обоих штативов произошли характерные изменения. Жидкость в ниx уже не была мутной от плавающих в ней микробов - она была прозрачной, а на дне всех пробирок, даже содержавших меньше 0,1% сыворотки от иммунизированной коровы, лежал белый осадок - микробы. В обоих штативах- в пробирках с микробами Банга и в пробирках с микробами Бруса.
Темноглазая женщина одну за другой встряхивала пробирки, и в прозрачной жидкости подымался крутящийся столб склеившихся в комки микробов - словно снежные хлопья.
Доказательство было получено!
Микробы Банга и микробы Бруса - близнецы. Это было установлено!
– В общих чертах я представляла себе, что это значит, - говорила много лет спустя Ивэнс, - я знала, что молочный скот заражен бациллами Банга по всей Америке. Я знала, что большая часть американского молока не пастеризуется. Я доказала, что микроб Банга ничем не отличается от микроба мальтийской лихорадки и думала...
Но увы, Ивэнс была никому не известна, и ее имя не имело никакого научного веса. Поэтому она только осторожно написала: «В виду родственности обоих видов микробов и много раз описанного присутствия вирулентных штаммов Bacterium abortus в сыром молоке, - кажется странным, что в Америке не наблюдается болезни, сходной с мальтийской лихорадкой».
Как это часто бывает, медицинские круги Америки долго - шесть лет-не обращали внимания на открытие Ивэнс. А ведь это внезапно обнаруженное родство возбудителей мальтийской лихорадки у людей и возбудителей инфекционных выкидышей у коров было достаточно интересно. Но никто, за исключением немногих ученых, которых можно пересчитать на пальцах одной руки, не заинтересовался этим.
Правда, мудрый Людвиг Хектоен отвел статье Ивэнс почетное место в своем «Журнале инфекционных болезней». А усатый альпинист, уроженец Швейцарии К. Ф. Майер нашел, что ее данные совершенно правильны.
«Bacterium abortus» содержится в молоке всех ферм, торгующих в окрестностях Сан-Франциско» - многозначительно написал Майер.
– Но кроме Майера мне почти никто не верил, - рассказывала Ивэнс. И многие крупнейшие американские бактериологи, - да простится им, - просто отрицали правильность ее сообщения. Это было понятно: ведь если Ивэнс была права, то какой-нибудь более выдающийся ученый уже задолго до нее сделал бы это открытие. Так рассуждают ученые; и если бы наука не была столь олимпийской, в научных журналах существовал бы отдел юмористики для развлечения и поучения ученых.
V
Конечно, была некоторая видимость основания к сомнениям. Если эти микробы - близнецы, то почему же мальтийская лихорадка не распространена в Америке? Миллионы американцев пьют сырое молоко от зараженных коров. Американские врачи - самые дельные врачи в мире; почему же ни один из них до сих пор не наблюдал ни одного больного, зараженного микробами доктора Банга? Двое врачей в Миннезоте, Ларсон и Седжвик, получили положительную реакцию крови на бациллу Банга у женщин после выкидыша и у детей, пивших сырое молоко от зараженных коров. Но в крови у этих женщин и детей самого микроба Банга они не нашли - это наблюдение не имело никаких последствий.
Ивэнс не была доктором медицины, ни даже доктором философии. Она была просто мисс Ивэнс, - так что же удивительного, что ее скромные утверждения не были услышаны? Ни в одном из самых дорогих медицинских учреждений, руководимых лучшими бактериологами, оборудованных всевозможными приборами, - от электрокардиографа до особых щипчиков для вытаскивания горошин из носов маленьких девочек и заноз из пальцев маленьких мальчиков, - ни в одном из них ни врачи, ни ученые не наблюдали ни одного случая мальтийской лихорадки, вызванного микробом Банга. Разве этих соображений было недостаточно, чтобы остановить Ивэнс? И в самом деле, она колебалась четыре года.
Она начала сомневаться в установленных ею самой фактах. Она тщательно исследовала молоко зараженных коров, чтобы установить, какое количество этих бактерий переходит в молоко. Может быть, малочисленность их и приводит к тому, что при инфекции не наблюдается типичной клинической картины мальтийской лихорадки- нет ни жара, ни болей в костях, ни нзнуряющих ночных испарин.
И все-таки, все-таки?.. Ивэнс написала вторую статью, где объясняла, почему, несмотря на идентичность этих микробов, в Америке отсутствует мальтийская лихорадка. Ивэнс выказала большое упорство.- «С другой стороны, - писала она, - разве мы можем быть уверены, что болезни желез, или выкидыши, или болезни дыхательных путей не являются иногда следствием употребления в пищу сырого молока?»
И вот Ивэнс, все еще совершенно безвестная, пошла вместе со многими другими мелкими бактериологами работать лаборантом в госпиталь. Ей посчастливилось попасться на глаза Мак-Кою, этому образцовому директору института, который гораздо охотнее принимал участие в работах, чем ими руководил. Худощавый, высокий Мак-Кой был самым проницательным ценителем способностей окружавших его бактериологов. Ивэнс уже чуть было не приняла приглашение в одни из военных лазаретов, когда он сказал ей:
– Оставайтесь с нами, мисс Ивэнс, здесь вы можете быть так же полезны, работая с менингококками, как на любом фронте.
Теперь Ивэнс могла брать кровь у животных, оперировать их, впрыскивать им самых изысканных микробов. В своем увлечении борьбой с менингококками, убивавшими солдат на фронте,... прежде чем они получали возможность погибнуть за демократию, несущую «спасение миру» - Ивэнс позабыла о своих близнецах.
И вот внезапно,-так это водится в научном мире,- она обнаружила, что стала мировой знаменитостью. На всех языках бактериологи с тарабарскими фамилиями из лабораторий Голландии, Австрии, Италии, Германии, Туниса... сообщали, что Ивэнс совершенно права: микробы Банга и Бруса идентичны. Америка продолжала молчать. Ивэнс не была доктором медицины и, следовательно, не могла работать в департаменте здравоохранения США, а если бы она даже и получила это звание,- ей бы все равно не дали там места, потому что она была женщиной. Вот она и оставалась ассистентом- бактериологом, погруженным в изучение менингита... до тех пор, пока в 1922 году произошел целый ряд встревоживших и рассердивших ее событий. Дело в том, что в разгар работы она стала себя плохо чувствовать, неизвестно почему. Никто как будто этого не замечал, кроме нее самой. Жаловаться ей не хотелось, она стеснялась этих закаленных борцов со смертью - сотрудников Института гигиены... У них существовал обычай не придавать значения заболеванию изучаемой болезнью. Гольдбергер и многие другие из сотрудников этой лаборатории даже впрыскивали себе изучаемые культуры микробов, чтобы опровергнуть своих научных противников.
Было очень досадно болеть, особенно когда навалилось столько работы. Несколько человек в Аризоне заболели, напившись козьего молока. Доктор Глизон Лейк был послан туда департаментом здравоохранения для расследования. Ивэнс, пользовавшейся репутацией специалиста по реакции крови на мальтийскую лихорадку, было предложено исследовать кровь этих людей, присланную предприимчивым Лейком. А самочувствие у нее было очень плохое.
По утрам она была здорова, но каждый вечер еле тащилась домой, в ознобе, усталая, как собака. Собиралась измерить себе температуру, но каждый раз забывала.
Однажды ей принесли посылку в лабораторию. Она равнодушно открыла ящик и вынула оттуда две пробирки. В письме, полученном с той же почтой, ее просили определить, что за микробы содержатся в присланных пробирках: bacterium abortus или micrococcus melitensis? Пробирки и письмо были от бактериолога Амоса и его ассистента Кифера, из знаменитого госпиталя Джона Хопкинса в Балтиморе. Надо думать, что в таком ученом учреждении люди могли бы это сами определить... Она себя так плохо чувствовала сегодня. Но Амос писал, что прочел обе ее старые работы об идентичности микробов Банга и Бруса!