Чтение онлайн

Наиболее тонкой и потому наиболее опасной является фальсификация процесса формирования философских взглядов Маркса, осуществляемая представителями неогегельянства, находящимися под влиянием экзистенциализма – Ж. Ипполитом, Мерло-Понти и другими. Выдавая себя за представителен направления, якобы действительно преодолевшего «односторонности» материализма и идеализма, а также стремясь найти точки соприкосновения с марксизмом, они изображают дело таким образом, будто только они могут давать и действительно дают правильную характеристику того ценного, что взял Маркс как у Гегеля, так и у Фейербаха.

Неогегельянцы, находящиеся под влиянием экзистенциализма, прежде всего всячески сближают метод Гегеля и Маркса как метод диалектический. В этом, казалось бы, нет ничего неправильного, тем более, что Гегеля они упрекают за абстрактность, за подмену реальной диалектики диалектикой мифологической. Но все дело в том, что под конкретно-исторической диалектикой они понимают не законы материальной действительности, а борьбу между сознанием в себе и сознанием для себя, диалектику переживаний индивида, в сущности же – априорную, иррационалистическую спекуляцию. При этом дело изображается таким образом, будто к данной трактовке диалектики Маркс пришел через Фейербаха. Но, разумеется, молодой Маркс не следовал слепо и за Фейербахом, а взял у него лишь самое ценное, преодолев его грубо материалистическую односторонность.

Так, один из столпов современной буржуазной мысли, Ж. Ипполит, чуть ли не первый выступивший за ассимиляцию неогегельянством «достижений» экзистенциализма, считает, что существует тесное родство между способом мышления молодого Маркса и Гегеля, в особенности – молодого Гегеля: тот и другой являются диалектиками. С другой стороны, продолжает Ипполит, Маркс воспринял фейербаховский антропологизм, освободив его от переоценки «природного» момента. Но под природным моментом подразумевается не биологизация Фейербахом сущности человека, а материалистическая позиция, согласно которой признается объективное, независимое от человеческой практики существование природы. Согласно Ипполиту, Маркс выступил с критикой этого материалистического тезиса и провозгласил тождество объективной природы и человеческой практики [108] .

В еще более резкой форме эта трактовка формирования философских взглядов Маркса выражена в работе Г. Лайха «Антропологически-социологическая методология Карла Маркса, Вернера Зомбарта и Макса Вебера». Автор утверждает, будто Маркс стремился осуществить синтез истории природы и истории общества, рассматривая ту и другую «в их коррелятивном соподчинении»; будто своим «новым гуманизмом» Маркс «стремился заполнить пропасть между спиритуализмом и материализмом», вырытую Кантом [109] . «Единство разума и действительности было методологически-философским принципом, заимствованным Марксом у Гегеля» [110] .

Таким образом, утверждается, что Маркс вслед за Гегелем требовал единства теории и действительности; отсюда можно было заключить, что мы имеем дело с неогегельянской трактовкой учения Маркса. Однако, дело обстоит не совсем так. Г. Лайх в общем соглашается с Виндельбандом, который в своей «Истории философии» считает, что метод Маркса есть соединение методов Гегеля и Канта. «Однако, – продолжает Г. Лайх, – марксова система есть нечто большее, чем простой агрегат столь различных методологических принципов; напротив, она предстает скорее как нечто совершенно новое – как антропология». Это антропология не в старом, скажем, фейербаховском понимании, а именно «совершенно новая» антропология: «Маркс понимает ощущения, эмоции человека не просто как антропологические определения, а также и как подлинно онтологические черты сущности» [111] .

Следовательно, перед нами не просто неогегельянская, а неогегельяно-экзистенциалистская интерпретация взглядов Маркса. Не случайно Г. Лайх считает необходимым выступить против старой, не ассимилировавшей экзистенциализм неогегельянской трактовки формирования взглядов Маркса, высказанной почти тридцать лет назад С. Ландсгутом. «Поправка» неогегельяно-экзистенциалиста сводится к следующему: да, Маркс был последователем Гегеля, поскольку воспринял его принцип единства теории и действительности, но от этой гегелевской идеи Маркс через свой «новый гуманизм» пришел к созданию «совершенно нового» учения – антропологии экзистенциалистского типа; да, Маркс перевернул гегелевскую концепцию субъекта и предиката, но это «переворачивание» он осуществил не на материалистической, а на экзистенциалистской основе.

Как видим, неогегельяно-экзистенциалистская точка зрения позволяет встать в оппозицию как к объективно-идеалистической, так и к материалистической трактовке формирования философских взглядов Маркса, в то же время она позволяет «учитывать» влияние на Маркса гегелевской идеалистической диалектики. Тем самым создается видимость всестороннего, объективного научного анализа предмета.

О действенности этой концепции свидетельствует уже тот факт, что под ее влиянием так или иначе находятся многие социал-демократические и ревизионистские теоретики. Так, в своей обширной биографии Маркса французский социал-демократ М. Рюбель [112] фактически разделяет дочку зрения Ж. Ипполита.

Что касается современных ревизионистов, то в их работах можно обнаружить еще более сложный комплекс влияний различных буржуазных философских концепций; важную роль при этом играет позитивистский поверхностно-эмпирический метод изложения ранних работ Маркса, иногда громко называемый «имманентным методом исследования». Например, Лефевр, характеризуя позицию Маркса в рукописи 1843 г. [113] , даже не пытается выявить внутреннюю логику его мысли, не различает на данном этапе развития Маркса остатки взглядов, характерных для предыдущего этапа, и не подмечает зародыши новых, подлинно научных воззрений, которые в будущем составят основное содержание марксизма. Он не отличает фейербахиански-гегельянские элементы от подлинно научных, выводы абстрактно-спекулятивного характера – от основанных на точном анализе действительности, хотя необходимость такого рода различений и провозглашается на первой же странице статьи. Благодаря такому методу во многих случаях не фиксируется отличие позиции Маркса от позиции Гегеля или Фейербаха, позиции самого Лефевра – от незрелых в научном отношении положений молодого Маркса, что позволяет ревизионистам облачать свои антимарксистские идеи в марксистское одеяние.

Фальсифицируя путь Маркса к материализму и коммунизму с позиций антикоммунизма, сознательные враги марксизма опираются на наиболее реакционные теоретические концепции, что неизбежно приводит их к глубокому идейному кризису. Характер этого кризиса буржуазной историографии лучше всего можно проследить на примере интерпретации ранних произведений Маркса с позиций клерикализма и так называемого психологического направления в истории философии.

Католическая церковь осуществляет в послевоенные годы поистине крестовый поход против марксистского учения. Головным отрядом в этом походе является орден иезуитов, многовековой опыт которого ныне целиком направляется на подрыв влияния марксизма. В частности, во Франции вышли такие труды видных членов ордена иезуитов как «Марксизм и гуманизм» Биго и «Мысль Карла Маркса» Кальвеза.

Характерной особенностью этих «критиков» марксизма является то, что они не пытаются противопоставлять один период развития марксизма другому, а, наоборот, подчеркивают единство в развитии марксизма. Эту новую тактику врагов марксизма вскрыл Роже Гароди: «Преподобный отец Биго, – говорил французский марксист, – не возобновляет напрасной попытки своих предшественников противопоставить „молодого Маркса“ Марксу – автору „Капитала“, Марксу периода зрелости; наоборот, он подчеркивает преемственность и единство трудов Маркса» [114] .

Эта тактика антикоммунистов отнюдь не означала внезапного прояснения их сознания и перехода на научные позиции в характеристике истории марксизма. Напротив, используя либерально-ревизионистскую интерпретацию ранних произведений Маркса, католические критики распространяют эту интерпретацию на весь марксизм – в этом они и усматривают единство истории марксистского учения. Если первые противопоставляли «Экономическо-философские рукописи» Маркса «Капиталу», то вторые пытаются доказать, что «Капитал» представляет собой лишь логическое развитие рукописи 1844 г. и целиком опирается на теорию отчуждения.