Борьба за моря. Эпоха великих географических открытий
Шрифт:
Поскольку речь шла о людях, живущих в абсолютно других условиях, говорящих на совершенно неизвестном языке и не понимающих ни слова испанских миссионеров, вооруженные европейские завоеватели, наводнившие родину туземцев, получили неограниченные полномочия, права на любое насилие, в том числе и на убийство местных жителей. Правда, они и без папской буллы делали все, что им вздумается, но теперь они могли с гордостью утверждать, что их разбойничьи завоевания служат богоугодной цели.
Одновременно с набегами авантюристов, стремившихся набить собственный карман, начался и организованный государственный грабеж новых территорий. Создавались испанские колонии с губернаторами, наместниками, администрацией. Разница состояла лишь в том, что частные лица охотились только за золотом и другими ценностями, которые можно было вывезти, колониальные же власти отнимали у индейцев и землю, дарили переселенцам огромные владения, создавали плантации. Они хотели превратить Америку в испанскую территорию, местных жителей - в рабов испанцев, причем не в переносном, фигуральном смысле слова, а в рабов подлинных, жизнь и смерть которых находилась бы в полной зависимости от владельцев. Но даже рабами могли стать только те, кто принял христианство. Остальные подлежали уничтожению.
"Индеец не человек"
Первая крупная испанская колония была основана на острове Эспаньола, где наместником некоторое время был Диэго, сын адмирала Колумба. Королевским наместником всего найденного континента стал испанский гранд-сеньор Дон Николас де Овандо, глава рыцарского ордена Алкантара. На острове, к несчастью для его коренных жителей, нашли серебро и открыли рудники по его добыче.
Сегодня уже трудно сказать, к кому судьба была беспощаднее: к тем ли индейцам, которых загнали в рудники, или к тем, которых в качестве рабов получили милостью наместника вместе с землей предприимчивые колонизаторы, пожелавшие переселиться из Испании в Новый Свет.
Цепи, лютые собаки
Рассказы очевидцев передают многочисленные подробности о почти невероятной жестокости завоевателей. Падающих под непосильной ношей людей они плетьми и пинками пытались заставить встать и продолжать работу, выбивали им зубы оружейными прикладами, натравляли на них лютых, специально натренированных собак; для этой цели из-за океана испанцы привозили андалузских догов, выведенных для охоты и кровавой расправы. В записях сохранилось даже имя одной особенно сильной и кровожадной собаки: Бесерильо поймал или растерзал более трехсот индейцев и за эти свои заслуги получил в награду приставку "дон" к имени, означавшую дворянский титул.
Непокорных или пытавшихся бежать рабов заковывали в кандалы, и до самой смерти они работали с тяжелой цепью на ногах. В наказание лицо и грудь индейцев клеймили раскаленным железом, раны заливали горячей смолой. Отсечение уха или носа даже не считалось особенно тяжким наказанием.
Есть достоверные сведения и о таких случаях, когда население целых индейских деревень, доведенное жестокостями белых до отчаяния, выбирало добровольную смерть: взявшись за руки, люди разом прыгали в пропасть с высоких скал или бросались в морскую пучину.
Индейцы влачили свое тяжкое существование, страдали и гибли. А с моря на их берега высаживались все новые и новые толпы белых пришельцев.
Кецалькоатль сходит на берег
Гонец спешит
Сколько лет топчет он этот путь? Гонец не считал. Но уже наверняка лет десять-двенадцать прошло с тех пор, как он впервые пробежал по этой сначала плавно, затем все круче поднимающейся горной тропинке между городом Золтепек и горной крепостью Тласкала и обратно. Сейчас он мужчина, достигший полного расцвета, а тогда был еще подростком, когда сборщики налогов взяли его из дальней родной деревни. Сборщики собирали дань живьем: молодых девушек - на службу в королевский дом, молодых мужчин - в королевские рабы, на военную службу. Сборщики осмотрели и его, измерили, насколько расширяется его грудная клетка при вдохе, ощупали мускулы ног, послушали биение сердца и вынесли свой приговор: быть ему гонцом Владыки Гнева, господина всего Анауака, от озер до морей.
С тех пор он живет здесь. Обычно он находится в нижнем ярусе сторожевой башни города Золтепек; когда с востока прибывает гонец, он повторяет весть шесть раз, восемь раз, двенадцать раз, столько раз, сколько нужно, пока и сам не запомнит ее наизусть. Потом отправляется в путь. По пути повторяет слова, чтобы точно передать их шесть, восемь, двенадцать раз другому гонцу, который отправится из Тласкалы дальше.
Он повторяет весть беззвучно, одними губами. Ничего не забыть и не перепутать! Если он неправильно передаст хоть одно слово, его потащат на алтарь бога войны, и жрец священным каменным ножом вырвет его сердце из груди.
И вот уже десять-двенадцать лет бегает гонец но этому пути. Его научили, как должен бегать гонец Владыки Гнева. Он трусит по тропинке с военной точностью: быстрые упругие шаги при глубоком медленном вдохе - бег при длинном выдохе - снова шаги, снова бег, именно так, чередуя шаги с бегом, можно надежнее всего выдерживать равномерный ритм, проделать путь за предписанное время.
Десять лет... двенадцать лет... Было время, и не так давно, когда он нес службу на другом пути. Тласкала взбунтовалась против Владыки, и во время войны гонцам приходилось делать крюк. Но потом Владыка Гнева усмирил и наказал бунтовщиков, с тех пор все идет по-старому: гонец бегает от Золтепека до Тласкалы.
Жители Тласкалы, укрепления в скалах, угрюмо смотрят на него, бегущего по улицам города с отличительными знаками властителя Монтесумы, Владыки Гнева. Но они молчат, не произносят ни одного бранного слова. Только глаза их сверкают гневом. Быть может, однажды, когда в непокорном городе снова вспыхнет восстание, гонцу перед каким-нибудь домом подставят ногу, набросят на шею петлю и задушат его, чтобы задержать весть, которую он повторяет в уме. Жители города, угрюмые тласкаланцы, ненавидят правителя Монтесуму. Они не знают, да это их и не интересует, что раб-гонец служит Владыке под угрозой быть принесенным в жертву на алтаре бога войны.
Тропинка вьется все круче. Иногда в просвете между скалами уже видны в высоте башни Тласкалы. Размеренного чередования шагов и бега уже нет, но тропинке можно пробираться только ползком, на четвереньках. Гонец бормочет про себя весть... весть... Нет, не забыл, все помнит точно, до единого слова.
Вот и башня. Ее сложили в незапамятные времена из таких огромных камней, что в каждой глыбе можно бы спокойно вырубить лачугу. Камни тесно пригнаны один к одному. Вот и ворота.
Не надо ничего говорить, не надо показывать знаки: стражи знают гонца, впускают его. Теперь снова надо бежать по гладким каменным улицам города. Он не сбился бы здесь с пути и ночью, с закрытыми глазами. Он направляется прямо в дом гонцов.