Чтение онлайн

Иванов с молчаливым раздражением всадил в глотку два горьких глотка, поставил на стол опустевший стакан и виновато посмотрел на высокого, вышедшего из казино парня.

– Я же просил, - вытирая слезы упрекнул тот.

– Кто ж знал, Слав, - встав, развел руками.
– На выходе, - торопливо показал вглубь зала, - на выходе взяли его.

– А шуму сколько! Как на пилораме!

Он подошел к столику, взял майгатовский стакан, опрокинул его в себя и, брезгливо не замечая напарника Иванова, посоветовал:

– Больше лохов с собой не води.

– Что ты сказал?!
– подбросила ярость Майгатова.

– Что слышал.

– Сядь! Юра, сядь!
– одернул сзади голос Иванова.

– Ты кого лохом назвал?!

– Чего тут у вас?
– подошел тот любитель "блэк-джэка", что поливал ладони парня газом.
– Может, татами вынести? Поборетесь! Пошли, Слав, взял за локоть парня, из ненавидящих, сузившихся глаз которого вытекали большие, какие-то ненастоящие, капли.

Плачущий подчинился.

– Я сказал: сядь!
– вновь потребовал от собравшегося догонять его Майгатова.

– Сволочь твой Слава!
– вернулся, но не сел.
– И нахал, - увидел пустой стакан.

– Не сволочь, а майор ФСК. Они киллера брали.

– Киллера?
– вогнала новость Майгатова в кресло.

– Еще какого! На нем смертных грехов, как игрушек на новогодней елке, - и вдруг погрустнел.
– Но, понимаешь, не тот, которого я ищу. Борода похожа, а остальное - нет.

– А тот, второй, с майором, кто?

– Кто? А-а - это капитан, - уловив, что вопрос задан был не просто так, а с подтекстом, пояснил: - Ты думал: раз газом брызгается, значит, тоже бандит? Не-ет, это он Славику нейтрализатором газа прополоскал. Флакон с маркером "R" - для закрытых помещений, - похвастался осведомленностью и погрустнел. Может быть, от того, что эта осведомленность была из прошлого, из того прошлого, что он потерял навсегда.

6

На кухне было душно. Но не от жара печки, на которой гудел разогреваемый чайник, и не от тепла батарей, все время утробно перебулькивающих. Душно было от тоски.

Въевшийся в ноздри, застрявший там запах духов, запавшие в память девичьи лица, ноги, руки, жесты, улыбки вдруг остро напомнили Майгатову как он одинок. И от того, что кто-то даже не испытывал этого гнетущего чувства, купаясь в любви и нежности, его ощущение одиночества показалось еще горше и острее, чем в Севастополе.

Огромная ночная Москва лежала пустыней, в которой ему хотелось волком выть, но, даже если бы он завыл, ничего бы не произошло. Никому не было дела до его одиночества. Ни тем, кто его испытывал так же в эти минуты, потому что у них было их одиночество, ни тем, кто спал, его не испытывая, потому что на время они лишились своего одиночества и вряд ли были от этого несчастны.

Спал, постанывая, Мишка. Спали соседи. Засыпал даже, кажется, электронный будильник, который переводил стрелки с таким нежеланием, так медленно, что минут через пять, когда наступил час ночи, бросил бы свое занятие и заснул.

Рука сама подтащила телефон, сама вдавила между плечом и головой трубку, сама начала накручивать диск. Где-то далеко отсюда, в центре города, в квартире, которую он сто раз представлял себе, но представить ни разу не смог, запульсировали его звонки. Напрасные, в пустоту звонки.

– Да, - хрипло ответила трубка, но это "а" в слове он не воспринял как звук. В ухе оно вибрировало всего лишь новым гудком.

– Кто это?
– уже чище прозвучал голос.

Он вздрогнул и, посмотрев на указательный палец с красным ободком, точно он один был виноват в неверном наборе, заторопился с объяснениями:

– Извините, я, наверное, не туда попал.

– Конечно, не туда. Тем более в час ночи.

Голос вряд ли мог точно передать возраст своего обладателя, но то, что не меньше пятидесяти, - это он мог гарантировать.

– А какой вам нужен номер?

Кажется, у голоса больше сочувствия, чем раздражения. Он выслушал семь цифр и неожиданно сказал:

– Это - наш номер.

– Может, Лена ошиблась, - сразу о самом худшем подумал он.

– Вы знаете Лену?
– искренне удивился голос.

– Я знаю Лену Кудрявцеву, ту, что в Эфиопии.

Голос помолчал и вдруг испугал его:

– Она не в Эфиопии. Она - в соседней комнате.

– Правда?
– уже как игру воспринимал разговор Майгатов.

Он где-то слышал, что есть и дамы бальзаковского возраста, и даже старушки, готовые говорить о чем угодно. Лишь бы говорить. Наверное, они были еще более одиноки, чем он. И чтобы избавиться сразу от такой полуночной говоруньи, он прямо попросил:

– А вы не можете ее позвать к телефону?

– Вообще-то она прилетела в обед. Очень устала... Ну, ладно, я попробую. Как вас представить ей?

Он испугался еще сильнее. Горло стало шершавей напильника.

– Юр...Юрий Ма-майгатов. Из Севастополя.

– Постараюсь не забыть.

Он ждал две минуты. Ему показалось - два часа.

– Здра-а-авствуйте, - под зевок ответил измененный кабелем, микрофоном, измененный расстоянием голос.
– Какой Юрий?

Он все-таки узнал его. Узнал по московской певучести, по мягкости, узнал сквозь даль времен голос, звучавший в жаркой палате, голос, вернувший его к жизни.

– Это - я. Майгатов. Юра. Старший лейтенант с "Альбатроса".

Наверное, он все-таки испугал ее. Или это его испуг перелился по проводу в ее трубку, плеснул в заспанное лицо.

– Ю-у-у-ра, - тихо протянула она.
– Мама, мама, это тот Юра, о котором я тебе рассказывала! Ю-у-ура! Ты здесь, в Москве?

– Да, - он даже не знал, сможет ли он разговаривать или будет с трудом выдавливать односложные "да" и "нет".

– Ты звонил мне?

– Да.

– А никого не было. Мама - на даче. Я - на юге... Ты еще долго будешь в Москве?

– Да.

– Что - да?

– Да. То есть долго. Наверное, долго. Не меньше месяца.

Ему совсем не хотелось говорить. Хотелось слушать, слушать, слушать ее голос. Так путник в пустыне готов пить, пить, пить воду. А он и был тем путником, а Москва - пустыней. И вот барханы кончились. Блеснул огонек костра, и сердце заныло от сладкого расставания с одиночеством.