Чтение онлайн

Ты в Ирландии.

— Ты можешь рыдать, — говорит Тайлер, — но каждая слеза, упавшая на хлопья щёлока на твоей коже, оставит там сигаретный ожог.

Направленная медитация. Ты в Ирландии летом после окончания колледжа, и может быть именно там ты впервые захотел анархии. Годы до твоей встречи с Тайлером Дарденом, до того, как ты впервые помочился в creme anglaise, ты научился маленькому акту восстания.

В Ирландии.

Ты стоишь на площадке на вершине лестницы замка.

— Ты можешь налить уксуса, — говорит Тайлер, — чтобы нейтрализовать щёлок, но прежде ты должен сдаться.

«После того, как сотни людей были принесены в жертву и сожжены», — говорит Тайлер: «толстый белый слой смывало с алтаря, вниз по холму в реку».

Прежде ты должен коснуться дна.

Ты на площадке в замке в Ирландии и бездонная тьма начинается за краем площадки, и перед тобой, во тьме на расстоянии вытянутой руки каменная стена.

— Дождь, — говорит Тайлер, — падал на остатки погребального костра год за годом, и год за годом людей сжигали, и дождь просачивался сквозь обугленное дерево, чтобы превратиться в раствор щёлока, и щёлок смешивался с перетопленным жиром человеческих жертв, и толстый белый слой мыла смывало с основания алтаря вниз по холму в реку.

И ирландцы вокруг тебя с их маленьким актом восстания в этой тьме, они шагают к краю площадки, и останавливаются на краю бездонной тьмы и мочатся.

И один из них говорит: «вперёд, помочись своей весёлой американской мочой, ценной и жёлтой с обилием витаминов. Ценной и дорогой и выброшенной на фиг».

— Это величайший момент в твоей жизни, — говорит Тайлер, — а ты где-то далеко пропускаешь его.

Ты в Ирландии.

О-о, и ты делаешь это. О-о, да. Да. И ты слышишь запах аммиака и дневной нормы витамина В.

«Там, где мыло смывало в реку», — говорит Тайлер: «после тысяч лет умерщвления людей и дождя, древние люди обнаружили, что их одежда становится чище, если они помоются в этом месте».

Я мочусь на камень Бларни.

— Господи, — говорит Тайлер.

Я мочусь в собственные черные брюки с засохшими потёками крови, которые не переносит мой шеф.

Ты в снятом доме на Пейпер Стрит.

— Это что-то значит, — говорит Тайлер.

— Это знак, — говорит Тайлер. Тайлер просто набит полезной информацией. «Культуры, в которых не было мыла, — говорит Тайлер, — использовали свою мочу или мочу своих собак, чтобы постирать свою одежду или помыть волосы, из-за мочевой кислоты и аммиака».

Здесь запах уксуса, и огонь на твоей руке в конце длинной дороги, уходящей вдаль, гаснет.

Здесь запах щёлока, выжигающего широкую форму твоих пазух, и тошнотворный больничный запах мочи и уксуса.

— Это было правильно, убить всех тех людей, — говорит Тайлер.

Тыльная сторона твоей ладони распухла красной и лоснящейся парой губ в точности по форме тайлеровского поцелуя. Вокруг поцелуя разбросаны пятнышки сигаретных окурков от чьего-то плача.

— Открой свои глаза, — говорит Тайлер, и его лицо блестит от слёз. — Поздравляю, — говорит Тайлер, — Ты на шаг приблизился к касанию дна.

— Ты должен увидеть, — говорит Тайлер, — как первое мыло было сделано из героев.

Подумай обо всех животных, использованных при испытаниях различных продуктов.

Подумай об обезьянках, запущенных в космос.

— Без их смерти, их боли, без их жертвы, — говорит Тайлер, — мы не имели бы ничего.

Я останавливаю лифт между этажами, пока Тайлер расстёгивает свой ремень. Когда лифт останавливается, суповые тарелки перестают тарахтеть, и грибной пар устремляется к потолку, как только Тайлер снимает крышку с супницы.

Тайлер начинает тужиться и говорит: — Не смотри на меня, а то я не смогу сходить.

Суп — это сладкий томатный бисквит с cilantro и моллюсками. Кроме двух людей, никто больше не услышит запаха чего-то постороннего, добавленного нами.

Я говорю: «поторапливайся», и оборачиваюсь через плечо, чтобы посмотреть на Тайлера, погрузившего в суп свои последние полдюйма. Это выглядит по-настоящему смешно, словно огромный слон в белой официантской рубашке и галстуке бабочкой пьёт суп своим маленьким хоботом.

Тайлер говорит:

— Я же сказал, не смотри.

В двери лифта прямо предо мной маленькое окошечко, размером с лицо, через которое я вижу служебный коридор для банкета. Поскольку лифт стоит между этажами, мой вид похож на вид таракана на зелёном линолеуме, и отсюда, с тараканьей точки, зелёный коридор вытягивается вдаль к горизонту, мимо полуоткрытых дверей, где титаны и их гигантские жёны выпивают бочки шампанского, и восхищаются бриллиантами, одетыми друг на друга, больше, чем я когда-либо видел.

«На прошлой неделе», — говорю я Тайлеру: «на рождественской вечеринке Империи Адвокатов Штата, я поднял свой, и засунул его во все из апельсиновые желе».

На прошлой неделе, говорит Тайлер, он остановил лифт и напердел на целую тележку Boccone Dolce для чая Молодёжной Лиги.

Тайлер знает, как хорошо меренга впитывает запахи.

С тараканьего уровня мы слышим, как несчастный арфист играет на своём инструменте, в то время, как титаны вонзают вилки в только что поданного барашка, и каждый кусок — размером с целую свинью, а каждый рот — размером со Стоунхендж янтаря.

Я говорю: «ну давай уже».

Тайлер говорит:

Я не могу.

Если суп будет холодным, они отошлют его обратно.

Эти великаны, они могут послать что-то назад на кухню просто так, без причины. Они просто хотят посмотреть, как ты бегаешь вокруг них за их деньги. На подобных ужинах, банкетных вечеринках, они знают, что чаевые уже включены в счёт, поэтому они обращаются с тобой, как с грязью. На самом деле, мы ничего не относим обратно на кухню. Слегка подвиньте на тарелке, подайте это кому-нибудь другому, и внезапно всё станет отлично.

Я говорю: «Ниагарский водопад». Река Нил. В школе все мы думали, что если поместить чью-то руку в тарелку с тёплой водой, пока он спит, то он обмочится прямо в постель.

Тайлер говорит:

— О-о.

За моей спиной Тайлер говорит:

— О-о, да. О-о, у меня получается. О-о, да. Да.

Сквозь полуоткрытые двери танцевальных залов в служебном коридоре слышно шуршание золотых, чёрных и красных юбок, таких же длинных, как золотые бархатные занавеси в старом Бродвейском Театре. Сейчас и снова здесь парочки Кадиллаков седанов, утопающие в коже, со шнурками на месте ветровых стёкол. А над машинами летит город солидных небоскрёбов в красных рекламах.