Чтение онлайн

Музыка нарастала быстрым крещендо. Губы мальчика раздвинулись в жестокой отрешенной улыбке, как у скрывшихся в темноте любовников. Инструмент не выдержал яростного напора и зафальшивил. Мальчик должен был это слышать, но продолжал играть, словно его упрямая воля могла натянуть струны вновь. Он безжалостен к кифаре, подумал Эпикрат, так же, как в один прекрасный день будет безжалостен к самому себе.

«Я должен ехать, уже давно пора. Я дал ему все, в чем он нуждался. Этим он сможет заниматься самостоятельно. В Эфесе круглый год можно слушать хорошую музыку, а время от времени — и образцовую. Я бы мог работать и в Коринфе. Я взял бы с собой юного Пейтона, ему следует послушать мастеров. Этот же — не я учу его, а он развращает меня. Он пришел ко мне как чужеземец, которому нужен слушатель, и я слушаю его, хотя он коверкает мой родной язык. Так пусть он играет для своих богов и отпустит меня».

Александр ударил плектром по струнам. Одна из них лопнула, опутав остальные, они нестройно прозвенели и смолкли. Не веря своим глазам, мальчик смотрел на кифару.

— Ну? — сказал Эпикрат. — Чего ты ожидал? Ты думал, она бессмертна?

— Я думал, что она не сломается, пока я не закончу.

— С лошадью ты обращался бы иначе. Дай мне.

Он достал из ящичка новую струну и принялся приводить инструмент в порядок. Александр нетерпеливо переминался у окна, — то, что уже готово было сорваться с его губ, больше не вернется. Грек не торопясь настраивал кифару.

«Перед отъездом я мог бы показать ему его уровень».

— Ты никогда не играл для отца и его гостей, разве только на лире.

— За ужином любят слушать лиру.

— За неимением лучшего. Сделай мне приятное, будь так добр. Разучи для меня какую-нибудь пьесу и сыграй ее, как положено. Я уверен, царь будет рад увидеть, каких успехов ты достиг.

— Я думаю, он даже не знает, что у меня есть кифара. Ты ведь помнишь, я купил ее сам.

— Еще лучше! Это будет для него сюрпризом.

Как и все в Пелле, Эпикрат знал о новом скандале на женской половине дворца. Мальчик нервничал, он еще долго не успокоится. Он не только забросил упражнения, но и пропустил урок. И едва он вошел сегодня в комнату, грек все понял.

Почему, во имя всех богов разума, не может царь обойтись парой гетер? Он мог бы выбрать лучших. Юноши всегда в его распоряжении. Не слишком ли много он хочет? Почему нужно обставлять свой разврат такими церемониями? Этой свадьбе предшествовали, по меньшей мере, три другие. Пусть это старый обычай царского дома в далекой полудикой стране, но тогда зачем называть себя эллином? Филипп так тщится быть принятым Грецией, почему же он не помнит ее золотого правила: «Ничего в излишестве». Варварство не изжить в одном поколении, оно есть и в мальчике, но все же…

Он продолжал молча смотреть в окно, словно позабыв, где находится и чего от него ждут. Его мать, должно быть, снова принялась за него. Эту женщину можно было бы пожалеть, если бы она сама не была повинна в половине своих несчастий — и несчастий своего сына тоже. Он должен принадлежать ей, исключительно ей, и только богам ведомо, чему еще. Даже царь мог показаться вполне цивилизованным рядом со своей царицей. Неужели она не видит, что слишком часто приносит вред своему сыну? Любая из этих жен-наложниц может произвести на свет мальчика, который будет счастлив, имея такого отца. Почему она не может стать обходительнее? Почему она никогда не щадит мальчика?

«Нет надежды научить его чему-либо сегодня, — думал Эпикрат. — Отложим кифару… Да, но раз сам я учился музыке, то для чего?»

Эпикрат поднял инструмент, встал и начал играть.

Через какое-то время Александр отвернулся от окна и подошел к столу; сел, поерзал, успокоился — и вскоре он сидел совершенно неподвижно, слегка наклонив голову, глаза его были устремлены куда-то вдаль, внезапно они наполнились слезами. Эпикрат с облегчением смотрел на эти слезы. Они появлялись всегда, когда музыка брала мальчика за живое, и не смущали ни учителя, ни его самого. Когда Эпикрат закончил, Александр утер глаза ладонями и улыбнулся.

— Если ты этого хочешь, я разучу пьесу и сыграю ее в зале.

«Мне нужно немедленно уезжать отсюда, — повторил себе Эпикрат, выходя из комнаты. — Для человека, ищущего гармонии и душевного спокойствия, эти волнения чрезмерны».

Несколькими уроками позднее Александр сказал:

— Сегодня будут гости за ужином. Если меня попросят играть, мне попробовать?

— Непременно. Играй в точности как сегодня утром. Для меня найдется место?

— Ну да, будут все свои, ни одного чужого. Я скажу управляющему.

Ужин был поздним, ждали царя. Он вежливо приветствовал гостей, но был довольно резок со слугами. Его щеки горели, глаза налились кровью, он прерывисто дышал и, по-видимому, прилагал все усилия к тому, чтобы забыть взволновавшую его сцену. Слуги тотчас же разнесли новость, что царь говорил с царицей.

Гости были старыми товарищами из отряда гетайров. Филипп с облегчением оглядел ложа: ни одного посла, для которого пришлось бы разыгрывать представление, ни одного непривычного к правде слабака. Доброе крепкое аканфское и ни капли воды — он нуждался в нем после того, что ему пришлось вынести.

Александр разделял ужин с Фениксом, присев на край его ложа. Он никогда не садился с отцом, если только тот не приглашал его сам. Феникс, лишенный музыкального слуха, но могущий перечислить все литературные реминисценции в любом отрывке, с радостью выслушал новости об успехах своего питомца и упомянул кстати о лире Ахилла.

— И я не уподоблюсь Патроклу, который, как говорит Гомер, сидел, нетерпеливо ожидая, когда же его друг натешится.

— Ох, чепуха. Это значит только, что Патроклу надо было поговорить.

— Эй, эй, мальчик, что ты делаешь? Кубок, из которого ты пьешь, мой кубок, вовсе не твой.

— Ну… я пью за твое здоровье. Попробуй мое. Если в вино не добавляли воду до того, как пустить его по кругу, оно такое же, как у тебя.

— Приличествующая мальчикам пропорция — один к четырем. Можешь немного отлить в мою чашу. Мы не привыкли все время пить вино неразбавленным, как твой отец, но просить сейчас кувшин с водой как-то неприлично.

— Я немного отопью, чтобы было куда доливать.