Чтение онлайн

Эдуард Егорович Эбсворт, дородный господин с роскошными седыми усами и маленькой бородкой, радушно поздоровался с гостями. Ему было по-мальчишески интересно принимать настоящих сыщиков.

— Ну-с, господа, чем могу быть полезен? — Эбсворт обладал приятным, сочным баском хлебосольного барина и шутника. — А то, изволите видеть, наши сегодня решили побастовать. Так сказать, в знак солидарности! И ведь, что характерно, еще вчера все были довольны и зарплатой, и работой! Пролетарии — большие затейники, доложу вам!

Ванзаров понял, что господин любит пообщаться, и резко перешел к делу.

— У нас есть основания предполагать, что на вашем заводе будет предпринята попытка крупной диверсии, — заявил он официальным тоном.

— Что предпринято? Господа, я не ослышался?

— Опасность далеко не шуточная! — Ванзаров посмотрел прямо в глаза весельчаку. Мрачное спокойствие Джуранского добавило к словам сыщика особую основательность.

— Это что же, революционеры ручную бомбу в солодовый бак бросят? — Эбсворт отказывался верить такой новости.

— Если вас интересуют детали, это будет отравление. Массовое отравление пива. Может быть, даже сегодня.

Эбсворт схватил колокольчик, отчаянно позвонил и приказал вбежавшему секретарю немедленно вызвать директора завода.

Не прошло и минуты, как в кабинете появился гладкий и дородный господин, который представился Иваном Ромуальдовичем Малецким.

— Вот, господин директор, господа из сыскной полиции сообщают, что сегодня или завтра у нас планируют диверсию! — Эбсворт погладил ухоженную бородку. — У них есть данные, что некие лица хотят отравить наше пиво. Кстати, не знаете, какой сорт выбрали злоумышленники: «Баварское», «Пильзенское», «Столовое» или «Портер»?

Господин председатель все еще пытался шутить.

— А почему таким серьезным преступлением занимается сыскная полиция, а не жандармы или Охранное отделение? — вдруг спросил Малецкий.

— Мы расследуем убийство, которое привело нас к возможным исполнителям этой акции! — Ванзаров говорил жестко и уверенно.

— Вот что, господа, я вам скажу! Может быть, где-то такое и возможно, но только не на нашем заводе! — возмущенно ответил Малецкий. — У нас, извольте знать, порядок и дисциплина! Мы не какое-нибудь затрапезное товарищество Дурдина! Мы — «Калинкин»! Лучший пивной завод России! Самый крупный, самый современный! И хочу сказать, что у нас есть заводская полиция, которая неусыпно несет вахту! К тому же ни сегодня, ни завтра на заводе никого не будет. Забастовка-с! Вот так!

— Ну-с, господа, — Эдуард Егорович сложил лапки на круглом пузике, — что скажете?

— Я прошу выслушать наше мнение приватно, — сказал Ванзаров, не глядя на Малецкого.

— У меня нет тайн от Ивана Ромуальдовича! — заявил Эбсворт патетическим тоном.

— Как скажете, — Ванзаров медленно вздохнул, — дело касается Роберта Эдуардовича…

Сыщик замолчал, дав возможность председателю осмыслить услышанное. Он не хотел, чтобы о деле с младшим Эбсвортом знал такой неприятный тип, как Малецкий.

Эбсворт помрачнел.

— Извините, Иван Ромуальдович, что вас побеспокоил, — заискивающе сказал он. — Вы свободны! Езжайте домой, отдохните, все равно у нас до понедельника нечем заняться.

Малецкий недобро глянул на Ванзарова и, ни с кем не прощаясь, вышел из кабинета.

— Обиделся, вот досада! — пробормотал Эбсворт и тут же посмотрел на Ванзарова. — Что вы хотите сообщить мне о сыне?

— Скажите, Эдуард Егорович, ваш сын знаком с производством? Он бывает в цехах?

— Ну, разумеется! — Эбсворт удивился наивному вопросу сыщика. — Он мой наследник. Я ввожу его в курс дела. Роберт полностью освоил рецептуру, знает весь технологический цикл, прекрасно разбирается в финансах. Сейчас заканчивает коммерческое училище… Господа, может, наконец объяснитесь?

Ванзаров и Джуранский переглянулись.

— Еще один вопрос… У вас нет его фотографии?

— Конечно есть! — Эбсворт повернул одну из богатых фотографических рамок, стоящих на столе. — Вот, это мой дорогой мальчик, мой Роберт!

На салонной фотографии стройный юноша, лет двадцати, в идеально приталенном костюме, с модной стрижкой и усиками, элегантно опирался рукой на колонну из папье-маше. Обычный снимок дорогого фотоателье.

— Это тот, из номера! — склонившись к сыщику, шепнул Джуранский. — И заколка на галстуке — та же!

— Мне тяжело это говорить… — продолжил Ванзаров. — Но ваш сын, скорее всего именно тот человек, который бросит отраву в чаны с пивом.

Председатель откинулся на спинку кресла и добродушно улыбнулся.

— Господа, это невозможно! — спокойно сказал он. — Мой сын второй день болеет и не выходит из дому. Доктора прописали ему постельный режим минимум на неделю.

— А доктора уже нашли причину болезни? — спросил сыщик.

— Пока нет, но мы вызвали лучших специалистов!

— Он не может есть, пьет только чистую воду маленькими глотками, сильно ослабел и ни один врач не может понять, чем он болен… — печально проговорил Родион Георгиевич.

— Да… А откуда вам это известно? — тревожно спросил Эбсворт.

— Видимо, мы действительно ошиблись! — Ванзаров поклонился и вышел.

Он не мог сказать всей правды и торопился сделать то, что еще было в его силах.

К пяти утра, после тринадцати часов бесконечного допроса, жандармские ротмистры Дукальский и фон Котен выбились из сил. Они испробовали все, что было в арсенале Охранного отделения. И даже особый препарат, который официально не существовал и применялся в исключительных случаях, чтобы развязать язык особо упрямым подследственным. Но проклятая полька молчала.

Скоро она перестала ощущать боль. Валевска впала в глухой обморок.

Жандармы вынуждены были признать свое поражение. Девушку отволокли в соседнюю камеру и бросили на солому.

Хелена очнулась около восьми утра.

Она разглядела дверь камеры, доползла к ней на четвереньках и ударила локтем раза три.

Охранник Баландин быстро прибежал на стук и открыл окошечко.

— Чего надо? — грубо прикрикнул он.

— Солдатик, мне бы яблочка, — прохрипела Хелена.

— Да тебе, видать, мозги отбили! — охранник ухмыльнулся. — Баланду через час получишь!

— Я заплачу, — прошептала она. — Сбегай на улицу, может, лотошник пройдет.

— И сколько дашь? — с издевкой спросил тюремщик.

Хелена подтянула ногу, сняла ботинок и вытащила из-под стельки свернутую сотенную бумажку.

— Вот! — она показала купюру. — Отдам, как принесешь…

Сто рублей — двухмесячное жалованье жандармского унтер-офицера!

Баландин запер окошечко камеры, проверил все остальные двери и выбежал на набережную Мойки.

На его удачу, невдалеке прохаживался низенький мужичок в драном зипуне с лотком яблок Баландин крикнул его. Торговец рысцой подбежал к важному покупателю и выбрал три самых спелых яблочка, запросив гривенник. Баландин сунул ему пятак и быстро исчез за массивными дверями Охранного отделения.