Чтение онлайн

Теперь, в начале нового года, акционеры фабрики, как всегда в это время, собираются на ежегодное совещание. Сюда пришли виднейшие и богатейшие люди Лодзи: русые немцы в светлых костюмах, черноволосые и кудрявые еврейские банкиры, какой-то длинноусый польский помещик, заблудившийся среди тех и других, пожилая тощая женщина в чрезвычайно старомодной одежде и сами бароны Хунце, подтянутые, аристократичные, с моноклями в глазах. Аристократизм надет, как маска, на их простоватые лица иноверцев-плебеев, на которых упрямо держатся следы ремесленного, ткаческого прошлого их семьи.

Собравшиеся немцы заискивают перед ними, постоянно добавляют «герр барон», обращаясь к кому-либо из них, тают от сладости и умиления перед благородными фабрикантами, но бароны злы, раздражены. Они яростно накидываются на слуг из-за любой мелочи, просто потому, что те попались хозяевам на глаза. Главный директор Макс Ашкенази расхаживает по кабинету возбужденный, в приподнятом настроении. Его английский костюм в клеточку несколько широковат ему. Лицо чисто выбрито. Бородка вопреки обыкновению не растрепана, а приглажена и аккуратно расчесана, словно только что вышла из рук парикмахера. Бархатный жилет с блестками так и светится каждой своей блесткой. У него, у главного директора Макса Ашкенази, нет брюшка, в отличие от большинства акционеров, на животах которых жилеты едва сходятся. И он нарочно из последних сил надувает живот. Также он не забывает вставать на цыпочки, особенно когда разговаривает с рослыми людьми. Он делает это, чтобы добавить себе роста, придать солидности и важности.

Заседание еще не началось. И акционеры бродят пока по большому фабричному кабинету. Они выпускают клубы дыма из своих сигар на императорские портреты, висящие здесь так же, как их когда-то повесил старый Хунце. Они рассматривают развешанные по стенам медали, диаграммы, фотографии машин, планы, схемы, разного рода чертежи и табели. Директор Макс Ашкенази с гордостью указывает на диаграммы. До того, как много лет назад он пришел сюда работать, на фабрике было три тысячи рабочих. Теперь их восемь тысяч. Точно так же увеличилось и число станков.

— Вот чертежи, господа, — кивает Макс Ашкенази на голубые диаграммы. — С каждым годом, как вы можете видеть, кривая поднимается все выше и выше. Здесь, господа, она несколько снижается. Это тот сумасшедший год, когда Лодзь больше бастовала, чем работала, но вскоре кривая снова взлетает вверх, быстро наверстывает упущенное и продолжает рост, как вы можете видеть, господа.

— Прекрасно, — бормочут слушатели. — Великолепно.

— Параллельно с этим, господа, — продолжает Макс Ашкенази, — вы можете проследить рост наших коммерческих достижений. Посмотрите, пожалуйста, на эту карту. Флажками обозначены пункты, куда поставляются наши товары.

Макс Ашкенази водит пальцем по большой карте Российской империи: палец скользит во всех направлениях, указывая на города и области, на которые распространилась деятельность акционерного общества «Мануфактура баронов Хунце». Флажки раскиданы от Вислы до Амура, до китайской и персидской границы.

— В последнее время, господа, мы вышли также за пределы империи, — объявляет Макс Ашкенази, тыча пальцем в карту.

Он показывает на прежние карты, где отражена ситуация, существовавшая до того, как он, Макс Ашкенази, пришел на фабрику.

— Все это теперь наше, — говорит он с гордостью, как генерал-победитель, обозревающий завоеванные им страны.

— Прекрасно, великолепно! — хвалят его акционеры.

— В то же время растет курс наших акций, с первого года их выпуска и до сих пор. Взгляните, пожалуйста, господа.

Акционеры улыбаются еще шире.

— Прекрасно, великолепно! — твердят они, качая головами.

Покончив с этим, Макс Ашкенази повел акционеров осматривать фабрику.

Вести экскурсию хотели инженеры, но Макс Ашкенази их отстранил. Безо всякой карты-схемы в руках, без проводников он вел гостей по огромной территории фабрики, отделенной от внешнего мира высоким забором из красного кирпича с металлическими шипами наверху.

На просторном фабричном дворе не было ничего, кроме цехов и складов. Изредка по нему проходил рабочий. Только земля и стены тряслись от хода машин. Их царство находилось под землей и рвалось оттуда вверх, к красным кирпичным стенам с дребезжащими зарешеченными окнами.

— Господа, мы увидим по порядку весь процесс производства, с того момента, как с поездов сюда поступает сырье, и до тех пор, когда товары упаковываются и вывозятся с фабрики.

По подземным улицам, тускло освещенным красными электрическими лампочками, Макс Ашкенази проводил акционеров до ведущей на фабрику железнодорожной линии. Механические подъемники своими железными лапами медленно поднимали гигантские тюки хлопка, бочки краски, прибывшие из-за границы машины и грациозно опускали их в руки рабочим, которые подхватывали их, грузили на вагонетки и увозили на склады.

— Осторожно, господа. Берегитесь цепей и крюков, — предостерег акционеров Макс Ашкенази. — Теперь пойдемте дальше, господа.

Он повел их в котельные, где царила страшная жара. Истопники стояли у огромных печей, бросали уголь в открытые огненные пасти. Их начальники следили за ростом температуры по термометрам. При появлении гостей полуголые истопники, закопченные, продымленные, поспешно выплюнули самокрутки и застывшими взглядами уставились на разодетых толстомясых экскурсантов.

— Фу, какая жарища! — говорили вошедшие в котельную акционеры, отодвигаясь подальше от печей. — Изжариться можно.

— Эй, подбросить угля! — приказали начальники котельной молодым подчиненным, которые ели хлеб и запивали его цикорием из бутылок.

Из котельных Макс Ашкенази препроводил акционеров к прядильным цехам, оттуда — к ткацким. В огромных фабричных цехах тянулись бесконечные ряды машин. Женщины, в основном молодые, стояли у станков, связывали оборванные машиной нити, выправляли их, поднимали и опускали шпульки. От стука машин, от дребезжания трансмиссий звенело в ушах.

— Тут слова не расслышишь, — сетовали акционеры, толкаясь животами в узких проходах между станками. — Как вам удается что-то слышать здесь, господин директор?

— Привычка, господа, — ответил Макс Ашкенази и показал, как идет нить, как она скручивается и протягивается через колесики и валики машины.

Оттуда все направились в промывочные, отбеливательные и красильные цеха.

— Осторожно, господа, здесь сыро, — предупреждал Макс Ашкенази.

В больших мрачных залах висел пар, царила сырая вонь. Акционеры сразу же схватились за носы. У астматиков перехватило дыхание.

— Фу, какой ужас, — морщились экскурсанты.

Полуголые рабочие в деревянных башмаках расхаживали по сырым каменным полам, полоскали товары, намыливали их, сушили в огромных печах, выпаривали, переворачивали в резервуарах, пропускали под давлением. Мастера кричали, гости кривились, хотели поскорее выйти, но Макс Ашкенази не давал. Он во все влезал, вникал во все детали, везде останавливался, расспрашивал мастеров, беседовал с химиками, рассматривал чертежи у чертежников. Он заглядывал даже в упаковочные камеры и наблюдал за тем, как девушки пакуют готовые товары.

Единственными, кто не ходил с ним по фабрике, были бароны Хунце. Они ненавидели фабричные цеха, не выносили царящего в них шума, не хотели пачкать ноги об эти свинские полы, не имели желания крутиться среди плохо одетых и потных рабочих. Вместо этого они сидели в своем дворце и один за другим вливали в себя коктейли, которые им подавали слуги.

Они были злы — и потому, что посреди зимы им пришлось оторваться от своего зимнего спорта в горах Тироля и приехать в эту грязную Лодзь, и потому, что их дела на фабрике шли не блестяще. Они не знали точных цифр. Они толком ничего не считали, но понимали, что за эти годы они продали слишком много акций, особенно недавно. Как назло, в последнее время им не везло ни в карточной игре с приятелями, ни в рулетку в Монте-Карло. И теперь они заливали дурные мысли коктейлями и заставляли себя ждать на ежегодном заседании акционеров. Не раз уже слуги приходили сообщить, что господа давно собрались за столом, — бароны Хунце все не торопились спускаться в большой кабинет.