Чтение онлайн

Когда они наконец спустились, собравшиеся вздохнули с облегчением. Все ждали, что старший из братьев Хунце подойдет к креслу, стоящему во главе стола, и, как обычно, откроет собрание. Но в этот момент директор Макс Ашкенази позвонил в колокольчик и торжественно произнес:

— Господа, позвольте сообщить, что на сегодняшний день в моей собственности находятся шестьдесят процентов акций. Согласно уставу, честь открыть сегодняшнее собрание принадлежит мне…

В кабинете стало тихо. Все сначала посмотрели на баронов, потом на Макса Ашкенази, потом снова на баронов. Что-то они скажут? Но и они какое-то время молча смотрели вокруг себя. Продолжалось это достаточно долго. Молчание было напряженным и мучительным. Прервал его Макс Ашкенази.

— Господа, на этом я открываю заседание, — воскликнул он и вольготно уселся в большое кресло во главе стола.

В том, как он звонил в колокольчик, в его твердом голосе звучали мощь и уверенность в себе мануфактурного короля Лодзи.

Немецкие фабричные служащие почтительно пододвинули ему бумаги, с подобострастием, как прежде пододвигали их баронам.

— Пожалуйста, господин председатель, — по-новому обратились они к нему.

Так же принялись именовать его и собравшиеся акционеры. Прежний титул «господин директор» тут же был забыт. Бароны не досидели до конца заседания. Они убрались в свой дворец.

— Скорее прочь из этого помойного ящика! — подгоняли они слуг, паковавших вещи. До самого отхода поезда они не переставали пить.

Наутро лодзинские газеты, и польские, и немецкие, доставили обитателям к завтраку важнейшие, набранные жирным шрифтом новости из акционерного общества «Мануфактура баронов Хунце». Но это было излишне. Еще накануне вечером вся Лодзь знала их и без газет. Повсюду, во дворцах и ресторанах, в театре и магазинах, в синагогах и на рынках, в мастерских и кафешантанах, во всех углах и закоулках, звучало имя нового короля Лодзи.

В железнодорожном экспрессе Петербург — Варшава — Париж, в международном спальном вагоне, в большом удобном купе, обитом сверху донизу теплым красным плюшем, ехал на медовый месяц из Лодзи в Ниццу директор фабрики Флидербойма Якуб Ашкенази с молодой женой, дочерью его брата, Гертрудой Ашкенази.

На польской земле все замерзло и утопало в снегу. Большой локомотив весело сопел, прорезая себе путь на заснеженных дорогах, которые очищали крестьяне в тулупах. За широкими, чистыми вагонными окнами пробегали убеленные леса, застывшие телеграфные провода, прогнувшиеся под грузом снега, деревенские домишки, придавленные к земле тяжелыми крышами, покосившиеся распятия с обнаженными Иисусами, укутанными в снег, горные деревенские кладбища с крестами, надгробиями и каплицами среди сугробов. Вороны холодными черными хлопьями носились в красноватых морозных небесах, предрекая холода.

— Гертруда, ты взяла купальные костюмы? — спросил Якуб свою милую жену, водя пальцами по ее золотым кудрям.

— Купальные костюмы? — переспросила Гертруда и посмотрела голубыми глазами в глаза мужу.

— Ну да, ведь через два дня мы будем купаться в Средиземном море, — сказал Якуб, глядя в окно на ряды крестьян в тулупах, стоявших с лопатами и ждавших, пока пройдет поезд, чтобы снова приняться за чистку железнодорожного полотна.

— Как чудесен мир, Якуб, — сказала счастливая Гертруда. — Как здорово будет сейчас, зимой, провести месяц под пальмами… Я бы уже хотела увидеть границу… Я в первый раз буду за границей. Ты счастлив, Якуб?

— Конечно.

— Но не так, как я, — проворковала его юная жена. — Мужчина не может быть так счастлив, как женщина… Это невозможно…

Она прижалась к нему, покрывая поцелуями его губы, глаза, руки.

— Медведь, мой большой волосатый медведь, — щебетала она. — Ну, съешь меня…

Она не хотела выходить из купе. Не отпускала мужа одного даже выкурить сигару в вагоне-ресторане, поговорить с людьми. Во время еды в ресторане она не переставала льнуть к нему, целовать ему руки, шептать в уши ласковые слова, детские, безумные нежности.

— Гертруда, веди себя прилично, — как ребенка, ругал ее муж. — На нас же люди смотрят.

— Не хочу вести себя прилично, — возражала ему жена. — Какое мне дело до людей, когда у меня есть ты… ты….

Мчась в поезде темными ночами, пересекая границы и страны, они пили счастье полными кубками. В экстазе Гертруда до земли склонялась перед своим мужем и властелином, становилась перед ним, своим кумиром, на колени, целовала ему ноги и, как раба и женщина, молила его о любви.

— Господин мой, владыка, — горячо шептала она, — принц, король!

По пустому заснеженному полю, через застывшие речушки и лужи, с тяжелым чемоданом, вес которого пригибал его к земле, с двумя контрабандистами, жесткими и молчаливыми типами, в глазах которых таилось зло, шел версту за верстой брошенный в глубокую морозную ночь Нисан Эйбешиц, направляясь к глухому участку российско-германской границы, чтобы тайно пересечь ее во мгле.

Он, Нисан, стал большим человеком. Его избрали в ЦК партии. И вот он впервые направлялся в Европу на партийный съезд. Он тайно покидал Россию, брел сквозь холодную ночь, проваливался в глубокие сугробы, поднимался и снова падал навзничь в снег, когда издалека долетал подозрительный голос, затаивал дыхание и вместе с двумя мрачными типами пробирался маленьким замерзшим озером все ближе и ближе к лежавшей за ним границе чужой страны.

— Быстрее, не отставать, — подгоняли его проводники, заставляя перелезать через большие сугробы. — Скоро мы дойдем.

В бывшем дворце Хайнца Хунце, в холодном городе Лодзи, где снег растоптан ногами в грязь и черен от дыма, жил мануфактурный король Макс Ашкенази со своей второй женой, вдовой сахарного фабриканта Марголиса, ставшей теперь госпожой Ашкенази.

После того как еврей Макс Ашкенази, которого бароны Хунце помнили еще по тем временам, когда он, растерянный и униженный, пришел к ним во дворец в длинном еврейском платье, так внезапно отобрал у них на собрании акционеров власть и уселся в кресло председателя, они больше не желали знать проклятый город Лодзь.

Они никогда не любили Лодзь, презирали ее еще в годы жизни с отцом. После смерти старика они всячески ее избегали и только тянули из нее деньги, когда они были им нужны. Лишь раз в году они крайне неохотно отрывались от своих иностранных курортов и на несколько дней приезжали в этот продымленный грязный город, чтобы присутствовать на ежегодном заседании акционеров. Они никого здесь не навещали, никого не приглашали к себе. Они только прыгали из поезда в поезд, а между поездами сидели в своем дворце, подслащивая скучное времяпрепровождение вином и ликерами. Ради этих нескольких дней, которые они здесь жили, стоял их пустой дворец; ради этих нескольких дней бароны Хунце держали в Лодзи кареты, лошадей, кучеров, лакеев и слуг.

Теперь, когда им больше нечего было делать в этом городе, они хотели избавиться от всего — и от остатков акций, и от пустующего дворца.

— С глаз долой этот польско-еврейский помойный ящик! — с ненавистью говорили они о Лодзи.

Макс Ашкенази принял предложение баронов.

Ему не нужен был дворец, так же как ему не нужны были кареты, кучера и лакеи. Но теперь он стал королем Лодзи, хозяином фабрики Хунце, и хотел владеть своим королевством целиком. Он не мог допустить, чтобы во дворце рядом с его владениями хозяйничал кто-то другой. Фабрика и дворец составляли единое целое. Кроме того, дворцы при фабриках были у всех крупных фабрикантов Лодзи. И Макс Ашкенази хотел не отстать и даже перегнать их. К тому же свое фамильное гнездо бароны продали дешево. Они хотели отделаться от него как можно быстрее и получить живые деньги. И Ашкенази купил его, купил со всем добром — с дорогой мебелью, картинами, оленьими рогами, бронзовыми статуями, вазами, посудой, лакеями и каретами, кучерами и камердинерами. Даже баронский герб остался на всех вещах.