Чтение онлайн

Н. АСАДОВА: А кто работал с ним, с Лабзиным, в этом журнале? Кто журналистами его был?

Л. МАЦИХ: Его корреспондентами и журналистами были и Новиков, и Гамалей, под псевдонимами, они же были в опале, писал ему Херасков, виднейший поэт той эпохи. Очень много писал он сам. Он привлекал всех, каждый, кто мог хоть что-нибудь внести. Он в этом смысле был человеком в высшей степени плюралистичным. Он не платил гонораров принципиально, и себе ничего не брал. В первых выпусках журнала, с 1806 по 1807 гг. это было чисто филантропическое предприятие. С 1816 по 1817 гг., когда его дела немножко пошатнулись материальные, он жил на эти средства, но никак этим не злоупотреблял.

Он ведь писал, в отличие от Новикова, исключительно на одну тему — религиозно-нравственную. Но такая была потребность в обществе в то время, такой был голод на такого рода материалы, что его читали и не уставали читать. Все эти его эпистолы «Угроза Святовостоков», все эти рассуждения духовные, как Лабзина, все его увещевания, он очень любил жанрв увещеваний. И всё это находило отклик. Если бы журнал его зачах, никакой ненависти от врагов не было бы. Стало быть это был критерий успешности.

Н. АСАДОВА: Давайте про ссылку поговорим, в 1822 году его отправили.

Л. МАЦИХ: В 1822 году и в 1825 году он помер. Он слишком долго был на посту, надо тоже это признать.

Н. АСАДОВА: Но не в ссылку же за это!

Л. МАЦИХ: Ну, может быть и не в ссылку, смотря каковы нравы.

Н. АСАДОВА: Засиделся, батенька, засиделся!

Л. МАЦИХ: Кресло ему бы следовало освободить. Он уже стал в каком-то смысле тормозом тех новых тенденций, которые начинались. Кроме того, Александр под конец царствования стал человеком абсолютно иным. Это уже не был тот романтично настроенный юноша, ничего от либеральных воззрений не осталось, он всё чаще прислушивался то к Аракчееву, то к Фотию, мракобесу и обскуранту.

Н. АСАДОВА: Он прямой выход на императора имел или это через Иннокентия происходило?

Л. МАЦИХ: Фотий? Нет. Через Голицына, как это ни странно.

Н. АСАДОВА: Как они сошлись?

Л. МАЦИХ: Они сошлись на почве лести, до которой Голицын был падок, как многие царедворцы, а Фотий весьма в этом смысле был весьма прилежен. И Голицын был искренне убеждён, что они с Фотием делают одно и то же дело.

Н. АСАДОВА: Удивительно! Ведь Голицын наверняка не испытывал никаких иллюзий насчёт Фотия.

Л. МАЦИХ: Испытывал, как это ни странно, т. е. он обманывался. Дело в том, что никто не отменял слов Александра Сергеевича «обмануть меня нетрудно, я сам обманываться рад», и люди очень часто выдают желаемое за действительное. Даже такие неглупые люди, как Голицын.

Н. АСАДОВА: какое общее дело они делали?

Л. МАЦИХ: Искореняли неверие, насаждали благочестие, просвещение, рука об руку с благочестием, чтобы не было соблазна просвещение делать светским, а религиозное воспитание делать отдельным. Потому в конце-концов все цивилизованные страны к этому и пришли.

Н. АСАДОВА: А почему так странно? Почему такая метаморфоза в Голицыне произошла? Человек, который покровительствовал Лабзину так долго, который наверняка читал его журналы, книги, интересовался мистицизмом, вдруг совершенно в противоположную сторону его…

Л. МАЦИХ: Ну, Галицын не предавал идеалов, не изменял принципам масонским, но он…

Н. АСАДОВА: Как это синтезировалось у него?

Л. МАЦИХ: Люди разные, это только в романах соцреализма есть злодеи и праведники.

Н. АСАДОВА: Ещё в романе Чернышевского «Что делать?»

Л. МАЦИХ: Шедевры я не обсуждаю. А люди реальные, из плоти и крови, состоят из таких полутонов, из очень разных, порой взаимоисключающих, качеств. И Голицын не был исключением. Потом, чем больше человек, тем больше тень от него — говорили древние. Голицын был человек незаурядный и тень была изрядная. Так что что тут удивительного! При Александре творились многие дивные и невероятные дела. Например, польский аристократ Гробянко издавал журнал «Народ божий» и организовал практически новое направление, почти секту «Божий народ или новый Израиль». И себя провозгласил едва ли не мессией, будучи польским аристократом. И за ним многие пошли.

Умонастроение было такое. Всё было нестойким, всё было шатким. Никто ни в чём не был твёрд. После триумфа в 1812 году ожидали консолидации общества, а произошло ровно противоположное. Часть офицерства, опоры трона, они пошли по пути радикализации. Другие ударились в этот самый мистицизм, а третьи стали говорить о том, что до каких пор Россия будет пытаться усидеть на двух стульях! Давайте определим — мы Европа или мы Азия.

И к Александру, к царю царей, основатель Священного Союза и покоритель Наполеона, к нему стали предъявлять претензии люди, в чьей лояльности он не мог сомневаться. И это только добавило ему сомнений, слёз, он очень любил плакать по любому поводу, не упускал возможности прослезиться. Он стал ещё более неуверенным человеком, хлипким, как писал о нём Герцен, и душевно неуравновешенным. Вот эти метания не должны нас удивлять. Это отражение некоторое такой душевной бури, которая царила в душе и в сознании государя.

Н. АСАДОВА: В общем, если подытожить, то победил Фотий?

Л. МАЦИХ: Нет, Фотий не победил. Фотий был отставлен ещё при Александре, при Николае он сделал попытку некого реванша, но Николай Павлович был человеком совершенно другого духа, он не любил витийства, а Фотий писал исключительно витиеватым языком, невозможно иной раз даже его сторонникам его понять. Фотий был человеком лукавым и криводушным, он обо всех в лицо говорил в превосходных степенях, всех хвалил, сыпал эпитетами, а за глаза писал подмётные письма с самыми гнусными обвинениями, обвинял чуть ли не в том, что это прямые адепты сатаны. А тогда это не было смешно.

И Николай, когда он это понял, получив несколько посланий Фотия, он его удалил и тот помер в почётной ссылке, в одном из монастырей, в Юрьевском монастыре, который он на средства графини Орловой для себя же и восстановить. Но о былом влиянии уже и речи не было. Голицын был тоже отправлен в ссылку, при Николае наступили абсолютно иные времена. Но к концу александрова царствования, если кто победил, то это не Лабзин, мистик, не Галицын — масон-министр, и не Фотий — мракобес-монах, а Аракчеев, солдафон и тупица, говоривший о себе «преданный без лести».

Победила лакейская преданность, а никакая иная черта.

Н. АСАДОВА: Кстати, в Академии Художеств какие изменения последовали после ссылки Лабзина? И последовали ли?

Л. МАЦИХ: Хотелось бы сказать, что всё рухнуло, всё пошло в запустение. Но ничего похожего, продолжалась вполне нормальная жизнь. Дело в том, что задел чисто художественный, живописный, был сделан превосходный. Была создана школа русских ваятелей и архитекторов. Архитекторов более всего.

Н. АСАДОВА: кстати говоря, на протяжении всего нашего цикла про масонов в передаче «Братья» мы рассказываем о зданиях, в которых воплощены масонские воззвания, символы и во многом в этом участие принимали выпускники Академии Художеств.