Чтение онлайн

Она тихо засмеялась.

— Я вспомнила, как ты пел мне однажды татарскую песню и переводил слова. Я только помню: «Приди, не бойся темноты… Если не будет месяца, будут звезды».

— Я давно не пел эту песню. И тоже помню только это: не будет месяца, но есть же звезды. Вот-вот! Я точнее припомнил.

— Когда же я буду петь, как Тамара Ханум?

— У тебя очень много работы. Не надо брать еще одну обузу.

— Пусть. Пусть много работы, но раз я обещала Ильдару…

— О-о! — сказал он. — Тогда конечно. Только совсем он кислый — братец.

— Не кислый, — серьезно сказала она. — У него неприятная история с Ирой. Но он не кислый.

— Он тебе рассказал все-таки?

— Почему «все-таки»?

— Потому что мне он не стал рассказывать и сказал, что мог бы рассказать только одному человеку… Соображаешь?

— Рассказал, — засмеялась она. — И я ему рассказала о нас.

— Зачем? — Он нахмурился. — Много у нас веселого… В назиданье молодым?

Она погладила его руку.

— Не говори так. Мне давно-давно так хотелось рассказать о нас. Девчонки, знаешь, всегда рассказывают маме, подругам.

Они помолчали. По реке неслись скутера, соревнования закончились, но ребята все носились на воде.

— Очень жарко, — сказала она, — идем искупаемся.

— Ты купайся, а я сбегаю на тот берег и возьму в буфете лимонаду.

Возле лодочной станции Циля Овсеевна торговала лимонадом, но к ней было не пробиться. Рустем встал в конце очереди. И вдруг перехватило дыхание — кто-то студеными руками охватил его поперек туловища и поднял над землей.

— Ого-го! — хохотал Панкратов, опуская его на землю. — Угу-гу! За-а-ахватаю, гу-гу!

— Ну тебя к бесу, — сказал Рустем, освобождаясь.

— Что, за водичкой? Никуда не уйдет твоя водичка, идем посидим. Идем, идем!

Они сели возле воды на дырявой опрокинутой лодке.

— Как настроение? — спросил Панкратов.

— Пляжное, — сказал Рустем. — Какое же еще может быть?

— Заварилась у вас каша, — вздохнул Панкратов. — Эта старая история…

— Нет, старая история не остается новой. Все течет…

— Да-а, говори! — отмахнулся Панкратов. — Говори! Заливай мозги старому волку — ничего он не видит, ничего не понимает.

— Что же видит и понимает старый волк?

— А то, братец, что слетит дорогой наш человек Георгий Степанович…

— А Панкратов еще тридцать лет будет начальником участка, и ни взлетов, ни падений у него не будет — закон равновесия. Это хотел сказать?

— Нет, не это, — буркнул Панкратов. — А то, что негодяи останутся при своих интересах. Грустно.

— Только и всего?

— Очень грустно!

— Не грусти, Петр Панкратыч. Директор останется директором, и печь будет действовать, как и прежде.

Панкратов посмотрел с недоверием, промолчал.

— Ну, а с тобой? — спросил он потом.

— Со мной может всяко получиться.

— Говорил я тебе, переходи ко мне.

— Хочешь мне помочь? — усмехнулся Рустем.

— От души! Если что, прямо ко мне, понял?

— Но помочь можно и иначе. Ты ведь знаешь меня?

— Господи, знаю ли я тебя!

— Знаешь, что наговорил на меня Мусавиров…

— Мне с ним бороться, — со вздохом сказал Панкратов, — жидковат я. А потом говорят: не трогай дерьмо…

— Не трогай, говоришь?! — Рустема взорвало. — Не трогай? Пачкаться не хочешь? А кому, мне хочется? Я тоже люблю нежные запахи, розы люблю, медовые, черт возьми, запахи люблю. И тоже не хочу ни инфарктов, ни давлений! Мне тоже не нравится, когда косо на меня смотрят… Но мне и не нравится, когда негодяи похлопывают меня по плечу! Но я вот этими руками буду брать это дерьмо и выбрасывать вон. Сил у меня хватит, даже когда сшибут меня негодяи, я не скажу, что жидковат против них. И твою арифметику я тоже возьму вот этими руками и выброшу вон, не побрезгую, хотя она и пахнет сильней всякого дерьма!

— Ну, ладно, ладно, расходился, — хохотнул Панкратов.

— Сволочь ты порядочная!

— Ладно, ладно, — тревожно хохотнул Панкратов. — Было бы из-за чего ссориться.

Рустем ответил с сожалением:

— Трудно, почти невозможно с тобой поссориться, добряк ты этакий. — Он повторил презрительно: — Добряк ты этакий! — Помолчав, он усмехнулся мрачно: — Но мне необходимо с тобой поссориться, понимаешь, необходимо…

— Ладно, ладно, — бормотал Панкратов.

Рустем поднялся и пошел к буфету.

— Долго ты ходил, — сказала Жанна, когда он вернулся к себе на берег. — Очень хочу пить.

— Я тоже. — Он открыл бутылку и протянул Жанне, открыл вторую и, запрокинув голову, жадно, быстрыми глотками стал пить. — Мало я взял, — сказал он, кинув на песок пустую бутылку.

— У меня осталось. Хочешь еще?

— Хочу еще, — сказал он и сделал глоток.

И тут они увидели Виту. Бредущего прямо на них. С опущенной головой. Они не окликнули его. Он не заметил их, прошел.

Она посмотрела на Рустема.

— Все-таки он был не пустоголовый, — сказал он, — тогда, в школе.

Она улыбнулась одобрительно.

— Чему ты улыбаешься?

— Тому, что ты не злой.

— Но я не добренький.

— Не люблю добреньких!

— Люби меня, — попросил он шепотом.

— И злого, и доброго, и всякого, — шепотом сказала она, — люблю!..

Потом они долго купались. И опять лежали на песке.

— Ты Ильдара не видел? — спросила она.

— Нет.

— А я видела. Они, знаешь, с ребятами на огромной-огромной лодке, вшестером гребут. И уплыли, знаешь, во-о-он туда. — Она показала рукой за изворот реки.

Ира с подружками стояла на мосту. С высоты далеко видать было реку, весь, вдоль берега, пляж. Далеко, у самого изворота, летал скутер, серебристо взблескивая на солнце, — едва-едва, комариным зудом доносился стрекот. Огромной лодки, на которой уплыли шестеро мальчишек, не было видно.

— Вчера мы долго стояли с Гайворонцевым, — сказала беленькая девчонка, — он до-о-олго рассказывал, как они уплывали ночью в море, далеко-далеко. Он из Керчи, Гайворонцев.