Чтение онлайн

— А почему они ночью уплывали? — спросила черненькая девчонка.

— А ты ночью купалась когда-нибудь? Хотя бы в этой луже? Вот потому и уплывали.

— Он третьекурсник, Гайворонцев? — спросила третья девчонка.

— Ой! — воскликнула беленькая. — Она не знает Гайворонцева!

— Я знаю, — сказала третья девчонка, — я сколько хочешь пилотов знаю! — Упорство послышалось в ее голосе. Ей очень нравились курсанты ТАТУ, она и на танцы к ним в клуб бегала всегда и была знакома с некоторыми курсантами, но такого знакомого, с которым бы она до-о-олго стояла, такого у нее не было.

— Они такие смелые, пилоты, — сказала черненькая, — у них форма, как у морских офицеров. — Она чуть-чуть подумала и добавила: — И никогда не задаются.

— Не задаются! — с усмешкой сказала третья. — Смелые! Да они никогда далеко не пойдут провожать — боятся на отбой опоздать. Или на ужин, — съязвила она. — А морских офицеров вы никогда и не видели!

— Ой! — прыснула беленькая. — Да пилоты всю ночь могут гулять. Например, Гайворонцев. — О форме она промолчала, потому что не была уверена, что кителя и фуражки у пилотов такие же, как у морских офицеров.

— Отбой есть отбой, — рассудительно сказала черненькая, — военная дисциплина. И это не трусость, если они не хотят опаздывать.

— Ну вас, — сказала третья. — Ну вас! Ира, идем на пляж.

— Нет-нет, — сказала Ира, — постоим.

— Ну, возле лодочной посидим.

— Нет. Дайте-ка бинокль, дайте.

— Да видно, — нервно посмеялась беленькая, — без бинокля видно.

Ира взяла бинокль и направила его туда, где поворачивала река, затем правей, где подымались скалы Пугачевской горы.

— Вон они куда укатили, — сказала она. — Прыгают в омут! Вот поглядите.

Черненькая поднесла бинокль к глазам и сказала:

— Ага, прыгают.

— Кто, кто? — спросила третья девчонка. — Пилоты?

— Не знаю. Наверно, пилоты.

— Конечно, пилоты, — сказала беленькая.

Ира вернула бинокль себе и опять стала смотреть. Темные фигурки срывались с темной скалы и… как они летели, не было видно.

— Идем же, Ира, идем на пляж.

— Давайте возле лодочной посидим, — сказала Ира. — Там и буфет, а мне так хочется пить.

Они побежали по мосту, сбежали к лодочной. Возле буфета стоял и пил лимонад папа.

— Ну, как? — спросил он. — Искупались?

— Да, — сказала Ира.

— Смотри, не перегрейся. Может, пойдем домой? Идем-ка домой.

— Нет, — сказала Ира, — мне пока не хочется домой.

— Ну-ну, как знаешь, — согласился папа. — Когда тебя ждать?

— Я не знаю, — сказала Ира.

Девочки заняли очередь и спустились к воде по горячим гладким камням.

Время уходило за полдень. Солнце удовлетворенно, с пронзительным восторгом палило землю, воздух; вода уже истомилась — не давала отрадной свежести. Пляж быстро пустел, одна за другой приставали к причалу лодки. И когда лодочник, сосчитав их, стал глядеть на реку, побрякивая замком, из-за поворота показалась большая лодка. Она шла быстро. Летуче взблескивали мокрые весла.

Я не подойду к нему, подумала Ира, щурко всматриваясь вдаль.

А ему все равно.

Я уеду в Норильск или куда-нибудь… в Ташкент — город хлебный…

А ему все равно.

Мне тоже все равно! Я за ним бегаю, как полоумная, стыдно. Пусть стыдно, зато я совсем не хочу, чтобы за мной бегали какие-то дипломаты или пилоты-татушники. Я все знаю: кто положительный, кто благополучный, кто уплывает ночью в море, кто не боится опаздывать на отбой, кто уедет в большие города, я знаю — кто твой друг, и я скажу, кто ты… Как все я знаю — как скучно!

Я не подойду к нему. Вот дурак какой!

Все всё знают — кем станут в тридцать, в сорок, как надо вести себя, сколько будут получать, а он хочет такого, чего еще нет, и никому — ни татушникам, ни глупым подружкам это не нужно, и они не хотят знать, — а он хочет и знает что-то такое, чего еще нет…

Я сейчас брошусь в воду и поплыву, на середину и вдоль реки, сил не хватит плыть обратно, пусть спасает, пусть спасает, и если не спасет, то пусть я утону!

Она решительно сбросила платье и вошла в воду; теплые, мягкие волны приняли, покачали ее как бы с мягкой усталой укоризной; она широко взмахнула руками и поплыла в странном желанном предощущении, что там, на середине реки, где темно колышется вода, силы оставят ее.

Слишком быстро шла лодка, она движется уже по самой середине и скоро свернет к лодочной. А Ира только расходилась, мышцы ее просят крепкой отчаянной работы, и она широко взмахивает рукой, второй, гибкое тело вскидывается вверх-вперед. Вот уже волны от лодки качнули ее раз и другой… Можно крикнуть: «Ильдар, спаси!»

Хочется крикнуть. Но ведь она не тонет, так много сил, и можно еще плыть и плыть — долго. Нет, не крикнуть ей. Противно, как красиво она будет тонуть и как красиво спасет ее Ильдар. И все злое, отчаянное, серьезное, что было в сокровенности ее разумных ли или, наоборот, безрассудных мыслей — там, на берегу — все потерялось.

Уж пусть лучше я утону, вяло подумала она и стала терять себя, но руки сами собою взмахивались, но она уже повернула назад и уже видела невдалеке белый песок, серые камни и что лодка стоит на берегу и из нее выпрыгивают ребята…

Когда до берега остались последние метры, последние взмахи, она почувствовала, что изнемогла. Если бы и захотела крикнуть, не хватило бы сил — только на один взмах и другой, очень тяжелый, когда уже не можешь, но поднимаешь руку и взмахиваешь ею в самый последний, самый тяжелый раз.

Ильдар поднимался в гору.

Она дотянулась рукой до сухого горячего камня и замерла, затем поднялась и шатаясь вышла из воды. Она видела, что Ильдар, прежде чем скрыться из виду, обернулся и поглядел, но поглядел он, кажется, совсем в другую сторону, может, в сторону Пугачевской горы, где они прыгали в студеную темную глубину омута.

Потом она сидела на горячих камнях, вытянув ноги и опираясь на отведенные назад руки, мокрые волосы падали ей на лицо. Возле нее на корточках, как бы не смея сесть, как она, сидели подруги и смотрели на нее и ничего не говорили.

— Как хорошо ты плавала! — сказала наконец черненькая.

— Пилоты смотрели, как ты плавала, — сказала беленькая.

— Это были не пилоты! — с торжеством в голосе сказала третья.

О чем это говорят подружки? Потихоньку, в маленьком своем кружочке?

…Вот река плещет, вот камни молчат, в пространстве степи назревает гудок паровоза, из города, из глубины гулких улиц доходит шум — чего хотеть, что надо уметь, куда идти на этом белом свете, на этом огромном пестром свете?