Чтение онлайн

Сначала поездка шла к обоим 60 см орудиям, специально к этому посещению привезенных из Ганновера обратно на свои предыдущие орудийные позиции. Командир батареи должен был показать их Муссолини и создать впечатление, как будто бы мы имели еще много таких орудий. Муссолини спросил: «Вероятно, такой снаряд тяжелый? насколько?» В ответ прозвучало: «Довольно тяжелый». Следующим вопросом было, насколько тяжелым является это гигантское орудие? Ответ — «очень тяжелым». Муссолини усмехнулся — он думал то же самое… Третий вопрос: «Как далеко стреляет орудие?» Ответ: «Достаточно, но не слишком далеко». Так он отклонял вопросы. Лицо Гитлера изобразило насмешку. Однако я понял, что большого доверия между союзниками, кажется, не будет.

В цитадели пришлось раньше убрать осколки снарядов химических минометов, поэтому, собственно, кроме обломков и попаданий тяжелых орудий можно было увидеть немного. Однако интерес был большой. Также была показана церковь, которая была обставлена как русский кинотеатр и пришла в упадок. Особенно обратили внимание на предпринятый Советами отвод реки в проток с целью: так как река Буг должна была стать границей, добыть расположенный на западе (за Бугом) остров цитадели для Советского государства. Таким образом, оба господина, Гитлер всегда впереди, гуляли 2 часа по цитадели, не разговаривая друг с другом и без свидетельств вежливости. Затем все вернулись на аэродром, где имелся завтрак из походной кухни. Я как раз хотел удалиться, как полковник, который посещал меня раньше в сопровождении полковника Блюментритта и теперь известный мне как полковник Шмундт, адъютант фюрера, последовал за мной и передал требование, что я должен сесть под шатровой крышей фюрера. Там за столом сидели рядом Гитлер и Муссолини. Я должен был сесть за другой стол, рядом с начальником генерального штаба, Кавальеро, спиной к Гитлеру, с итальянским офицером генерального штаба, Кей–телем и Йодлем. Гитлер рассказывал Муссолини о немецком продвижении, которое уже ушло за Смоленск. Я слышал лишь, что Гитлер не признавал Урал ни как преграду, ни как границу Азии. В это время мне стало страшновато перед таким кажущимся рискованным предприятием. Впрочем, Гитлер слушал мои беседы с Кавальеро, причем, проявив, пожалуй, особенный интерес к моим представлениям о будущем Украины. Я описывал мои переживания с этим испытывающим жажду к свободе народом, выступал за их свободу в качестве независимого государства и высказал свое представление, как следует организовать украинцев для защиты их страны.

Я слышал позже от Кейтеля, что Гитлер якобы говорил: этот генерал действительно имеет чутье, пусть работает, но его взгляды были вздором. Я думаю совсем иначе об украинском вопросе. Я не буду себя связывать с заботой о всеобщем будущем.

Не обратив на меня внимания, он снова отбыл теми же самолетами.

3. Область вокруг Брест–Литовска.

В этот период украинцы в моей области действительно мне нравились. Однако из различных местностей я получил сообщения об образовании партизанских групп. Поэтому я был вынужден убедиться в этом лично так часто, как только возможно. Сначала было сообщено, что заражена южная полоса. Она растянулась до Владава (восточнее её). Однако, когда я прибыл, я встретил только абсолютное спокойствие и миролюбие. У моста через Буг стояла охрана — немецкие солдаты пограничной таможни, частично — охраняя отсечный рубеж, частично для предотвращения контрабанды из русской в польскую область и наоборот. Шоссе из Бреста в Влодавку к востоку от Буга, которое когда–то шло вдоль за передовым фронтом Советов, на труднопроходимых участках было накрыто стальными перфорированными плитами, вследствие чего она оставалась в проезжем состоянии. Эти плиты были чрезвычайно практичными, позже они были перевезены грузовиками на восток, чтобы в плохой сезон преодолевать болотистые пространства на магистрали. На юго–востоке дурной славой пользовались населенные пункты Малорита, Ратно, Дивин, юго–восточнее Кобрина и в особенности поля к западу от Малориты по направлению к Бугу.

Я отправился туда и посетил старого русского полковника, охарактеризованного мне как влиятельная личность, жившего к юго–западу от Малориты. Я попросил его, чтобы он сопровождал меня к партизанам в леса. Он сказал, что слышал о них, однако точной информацией не владеет. Так, он повел меня в лес к лесосеке, ще жил старик. Тот сказал, что советские солдаты, которые еще недавно там были, ушли на восток. Однако он хотел бы мне кое–что показать. Он привел меня на лесную дорогу, которая была полностью забита застрявшими орудиями. Примерно 100 новейших орудий всех калибров и минометов. Здесь во время бегства от Буга на восток они завязли и были повреждены. Несколько недостающих замков были закопаны поблизости от орудий, но свежевскопанные места можно было легко найти. Людей было не видно, только в следующей деревне я нашел принадлежащие данной колонне машины, передки, колеса, посуду, резиновые шины, всякого рода инвентарь, собранный крестьянами. Они были конфискованы.

Русского полковника я назначил своим доверенным лицом, поставив его ведущим бургомистром над более чем 20 местечками, и дал ему поручение весь собранный материал со своими крестьянами перевести в Малориту. Для этого я освободил крестьян от реквизиций и нарядов по предоставлению упряжи. Скоро в Малорите я был почетным гостем. Я возвратил ее общине занятый солдатами строительного подразделения люфтваффе лесопильный завод и помогал, чем мог. Русскому полковнику, который нуждался в подсобном рабочем, я вернул сына, находящегося в немецком плену в Баварии. В воскресенье община пригласила меня на народный праздник, на котором появились все окрестности. Мне представили национальные украинские танцы и песни, и я стал другом украинцев.

Шедшая через Малориту из Бреста в Ковель дорога была разрушена. Я просил железнодорожную линию о восстановлении, так как я нуждался в ней, считая важной. В ходатайстве было отказано. Я осмотрел отрезок пути, а также найденный материал и решил, что могу сделать это самостоятельно населением и материалом. Таким образом, я сообщил железнодорожному управлению, что сам пущу в ход участок до Малориты. Однако это шло вразрез с его честолюбием, они думали, что тогда с помощью населения мы восстановим также и железнодорожную линию в Ковель.

Также дружба скоро господствовала и во взаимоотношениях с Ратно, Дивином и другими населенными пунктами. Область простиралась на восток до Кобрина вдоль большой магистрали по направлению к востоку. Я осматривал также этот населенный пункт, который остался в моей памяти со времен моего прохождения болотами Припяти летом 1915 года как грязное, зараженное холерой еврейское местечко. Сейчас я также и там нашел любезное, чистое, здоровое место и умелого, справедливого полевого коменданта. Расположенная северо–восточнее и северо–западнее Кобрина часть моей области считалась опасной в связи с партизанами. Однако я снова не нашел ничего, кроме застрявших орудий. Не слишком далеко на север от магистрали имелся современный бензиновый склад горючего емкостью миллион литров. Подразделения военной авиации провели его конфискацию. Все разогнанные и отставшие при первом штурме Буга Советы постепенно отходили на восток в болота Припяти. Отправной точкой для большинства из них был труднодоступный Дивин, на юго–востоке от Кобрина. Опросив там жителей, получили ясную картину. Советы в болотах Припяти, далеко в тылу нашего фронта, позже приготовили для нас еще много забот. На юг область простиралась через внешние форты крепости на расстоянии 20 км. Форты были наполнены боеприпасами и материалами, постепенно привозимыми в цитадель для дальнейшей транспортировки. Еще в середине августа в водном форту имелось несколько засевших там советских солдат.

В конце августа я сообщил армейскому командующему, что Брест и весь глубокий тыл примирен. Можно безопасно и без оружия ездить по городу и сельской местности. Быстро пришла команда: со 2 сентября моя область принимается гражданской администрацией. 2.9 в Бресте я должен передать ее имперскому комиссару Украины гауляйтеру Коху (Кёнигсберг). Вместе с тем я возвращаюсь на родину в резерв командного состава.

Когда 2.9.41 я готовился к посадке в машину, бургомистр города Бреста передал мне простое железное кольцо как почетный дар с надписью: «Вас благодарит город Брест–Литовск», — я сохранил кольцо и их благодарственную грамоту мне.

3.9 я снова был в Берлине, посетил мое издательство, попросил об отпуске и был рад возвращению на полюбившееся предприятие. 4.9 я снова был в Регенсбурге и вновь стал гражданским и частным лицом.

Источник: ВА–МА ZA1 1406 «Kommandant von Brest–Litowsk».

Ростислав АЛИЕВ (Россия, с. Кыштовка Новосибирский области)

В первые же часы войны Красная Армия нанесла вермахту серьезный удар — в Бресте. Хотя «Красная Армия» в данном случае — это несколько командиров, подпоясанных, а порой лишь в нательных рубахах — но с ТТ в руке, и с сотней таких же неистовых бойцов за спиной. Еще — несколько хладнокровных пулеметчиков и казавшихся неуловимыми одиночных стрелков, так быстро менявших ситуацию и делавших обстановку неясной для штурмовавших Брестскую крепость подразделений, что постоянно возникали у них за спиной, вновь и вновь увеличивая счет немецких потерь. «Вермахт» же в данном эпизоде Отечественной — это лишь несколько рот [480] I.R. 135 (1,2, 10,11,12) и 3/I.R. 130. На большей части советско–германского фронта была совсем иная ситуация.

Где–то там, где и гула сражений–то не было слышно, принимались решения, обусловливавшие судьбы сотен тысяч и толкавшие одних то на пьедестал побед, то в бездну поражений других. В Крепости же решения принимались прямо здесь, наскоро и быстро, и, как правило, лишь за себя самого — ну максимум за десяток еще — и было их: тысяча одних на тысячу других. Бои личности, сражения одиночек, битвы стрелковых взводов и побоища пулеметных отделений.

Победа над 10, 11 и 12–й ротами I.R. 135 вряд ли могла бы изменить стратегическую ситуацию. Даже то, что в итоге вермахт не досчитался на фронте целой дивизии, вынужденной быть осторожной после потерь первых часов войны и оттого не торопившейся завершать «зачистку», не переломило бы ход мировой истории. Однако поражение 3–го батальона I.R. 135 имело значение, быть может, даже большее, чем стратегическое — оно имело историческое, а главное — символическое значение.

Символом Бреста стали огромные потери, понесенные немцами в первый же день Восточного фронта. Потери, по признанию Франца Гальдера, «напрасные», т.е. не вызванные складывающейся обстановкой. Хотя в дневнике того же Гальдера впоследствии отмеченные не как последствия ошибочных решений командования 45–й дивизии, а как результат сопротивления «превосходящих по численности и фанатически сражающихся войск противника».

Именно огромные потери 45–й дивизии, понесенные ею в первый же день войны, составлявшие по некоторым подсчетам до трети потерь вермахта за 22 июня, а не провал штурма цитадели привлекли внимание командования сухопутных войск. Именно потери 22 июня стали, по мнению командования, главным достижением обороняющейся стороны. Это обстоятельство многократно упоминали в своих (многократно цитируемых в советской историографии) мемуарах или интервью все те из офицеров или генералов вермахта, кто так или иначе был причастен к событиям в Бресте и был готов о них говорить (например, начальник штаба А.О.К.4 Гюнтер Блюментритт или командующий PzGr 2 Хайнц Гудериан).