Чтение онлайн

И вот теперь, после целого ряда неудач, Бриджит говорила что актерская профессия никогда не являлась смыслом ее жизни. Настало время уйти.

И она обратилась к тому единственному, кто мог помочь ей уйти красиво. В последний раз за всю свою кинокарьеру она обратилась к Роже Вадиму. Как бы то ни было, двадцати лет в кино с нее было достаточно.

Когда Бриджит 17 июня 1973 года официально объявила о своем решении, газеты преподнесли его так, будто, наконец, произошло нечто неизбежное.

«Да, я ухожу, — подтвердила Бриджит. — Не вижу причин делать из этого факта событие. Мир от этого не перевернется». Бриджит добавила, что, снявшись за 21 год в 48 картинах, она считает: с нее достаточно.

Ну а поскольку Бриджит не собиралась хлопать дверью, а наоборот, оставила ее слегка приоткрытой, многие были уверены, что через год-другой она еще вернется, если подвернется подходящий проект. И лишь двоим людям, тем, кто знал ее, как свои пять пальцев, было доподлинно известно, что Бриджит не кривила душой, говоря об уходе. Первым был Вадим. Второй — мама Ольга. Они слишком хорошо ее знали, чтобы усомниться в искренности ее решения.

— Не в ее привычках идти на попятную. Она никогда не меняет своих решений. На протяжении еще нескольких лет я продолжала получать для нее сценарии. И, как и раньше, я передавала их ей для ознакомления. Но она не заглянула ни в один из них. Для Бриджит-киноактрисы все было окончено. Но Бриджит Бардо-женщина была полна решимости начать все сначала.

В 1986 Бриджит открыла Фонд Бриджит Бардо для благополучия и защиты животных (англ. Brigitte Bardot Foundation for the Welfare and Protection of Animals). Она стала вегетарианкой и заработала 3 миллиона франков, продавая на аукционе драгоценности и личные вещи, чтобы поддержать фонд. Сейчас она — защитница животных и противник потребления конины. Находясь в Канаде, она осуждала охоту на тюленей и пыталась обсудить это со Стивеном Харпером, хотя ей отказали во встрече.

Она пожертвовала больше 140 000 долларов за два года для массовой стерилизации и усыновления бухарестских бездомных собак, которых насчитывалось около 300 000. Бардо приютила многих из этих собак в новом животном спасательном центре, который она построила на своей частной территории.

Водно воскресенье, ставшее поворотным в создании своего фонда, Бриджит появилась у полуразрушенного дома всего за несколько минут до того, как это место оцепила полиция. Оно напоминало собой кровавое побоище. Бардо была в джинсах в обтяжку, футболке и кожаной куртке, с распущенными по плечам как и тридцать пять лет назад — белокурыми волосами, лицо спрятано за огромными стеклами солнечных очков. Рыдания сотрясали ее. Пастух, поселившийся в заброшенном доме среди руин замка Сен-Ам между Сен-Тропе и Раматюэллем, утверждал, будто соседи ночью втихаря выпустили пастись его стадо и несчастных животных растерзали собаки.

Однако это отнюдь не объясняло того, почему один ягненок утонул в небольшом водоеме. По соседству обнаружился растерзанный труп овцы. Бриджит заметила еще девять мертвых овец, сваленных в кучу друг на друга в кустах позади стены. И, в довершение ко всему, ей попалась на глаза прибитая к дереву голова козы.

Бриджит содрогнулась от ужаса, а затем набросилась с обвинениями на замызганного бородатого бомжа, — он-де варвар, кровавая бойня — его рук дело, он нарочно прикончил принадлежавших ему овец. Бродяга обитал среди развалин вот уже более года, обходясь без электричества, без воды и, судя по всему, живя впроголодь — как сам, так и его стадо. А вот теперь, в конце октября 1992 года, оставшиеся у него животные — 30 овец, 10 коз и ослик, которых он всех собрал в небольшой загон, — находились на последнем издыхании от голода. Бриджит продолжала обвинительную речь. Прибывшим на место происшествия жандармам ничего другого не оставалось, как только постараться не допустить рукоприкладства, поскольку страсти накалились до предела.

Вскоре по вызову полиции подоспел ветеринар, однако, осмотрев мертвых животных, он заявил, что не в состоянии определить причину их гибели. Бриджит с пеной у рта принялась доказывать, что причина гибели ясна как божий день — пастух пустил под нож собственное стадо. И теперь, не унималась Бриджит, долг полиции — арестовать его.

Когда же старший жандарм поинтересовался, согласна ли она подать официальный иск, Бриджит, не раздумывая, согласилась. Пастуха увезли на допрос.

Как только его увезли, Бриджит взялась за дело. Она доставила корм для оставшихся животных, собственноручно притащив из машины несколько охапок сена, и принялась нежно поглаживать тех из них, кто был слишком слаб и не мог самостоятельно есть. Немного позднее в тот же день — правда, лишь после того, как она убедилась, что животным ничего не грозит, — Бриджит отправилась в жандармерию и подала иск на несчастного пастуха. Кроме того, она велела своему адвокату, чтобы тот добился от суда формального постановления, что отныне животные переходят под ее опеку.

Правда, уже к вечеру полиция отпустила пастуха. По словам блюстителей порядка, у них не нашлось неопровержимых улик, чтобы выдвинуть против него обоснованное обвинение.

Бриджит сочла этот предлог неубедительным. Ну а поскольку жандармы уже не раз имели возможность на собственной шкуре испытать ее горячий нрав, им ничего не оставалось, как обвинить пастуха в нарушении общественного порядка, поскольку он якобы не сумел, как положено, то есть в 24 часа, известить власти о гибели животных.

Бриджит это тоже мало удовлетворило, и она, для пущей важности, решила воспользоваться своим громким именем. Бриджит растрезвонила об этом случае по всей стране, и сочувствующие ей люди приходили в ужас, что такое возможно и, главное, что полиция проявила такое преступное равнодушие, такую вопиющую апатию, словно позабыв о том, что такое справедливость. Через четыре дня бедняга-пастух был избит до полусмерти какими-то тремя типами в плащах, в руках у которых были бейсбольные биты.

Разумеется, ни у кого язык не повернулся утверждать, будто Бриджит каким-то образом причастна к этому избиению. Однако никто в Сен-Тропе не усомнился в том, что это ни что иное как reglement de comptes — что на гангстерском жаргоне означает «сведение счетов».

Однако Бриджит это было совсем ни к чему. Ей было глубоко наплевать на бедолагу-пастуха. Она болела душой исключительно за животных, не в силах смириться с той вопиющей жестокостью, которой стала свидетельницей, переживая, что все это может повториться опять. Бриджит отправила гневное послание на имя раматюэлльского мэра, в котором частично возлагала на него ответственность за то, что, как представитель власти, он не сумел предотвратить злодеяние. В свое оправдание мэр робко попенял на законодательство, где отсутствует соответствующая статья, которая позволяла бы изгонять бродяг с самовольно занимаемых ими домов.

Бриджит не позволяла замять эту историю. Кому-то она написала, другим — позвонила лично, чтобы ни у кого не осталось сомнений на тот счет, что ее возмущению нет предела. Она твердо решила идти до конца. Однако столкнувшись с равнодушием властей, Бардо вскоре ощутила собственное бессилие — как говорится, плетью обуха не перешибешь.

Примерно в 8 часов вечера, в субботу 14 ноября, ровно через две недели после кровавого побоища в Сен-Ам, Бриджит смешала свое обычное успокоительное со стаканом вина, а через несколько мгновений лишилась чувств.

Ее муж, который, кстати, являлся таковым всего как три месяца, вызвал скорую. Бриджит в срочном порядке доставили в клинику «Оазис», где ей было сделано промывание желудка. Как только жизнь ее была вне опасности, Бернар Д’Ормаль сделал заявление для прессы. По его словам, Бриджит страдала от крайнего переутомления, которое оказалось усугублено ее переживаниями по поводу массовой гибели животных. Д’Ормаль отрицал, что то была очередная попытка самоубийства. «Она хранит подобные вещи в себе, — замечает он, — копит до тех пор, пока ей становится невмоготу. А ведь это не может не отразиться на ее состоянии».