Чтение онлайн

Часовенка стояла на южной стороне горы. Она была старинная, построенная еще в ту пору, когда в заливе было много сельди, и разоренная огнем в тот самый год, когда сельдь пропала. Теперь от нее оставались лишь каменные стены да звонница, а балки до того прогнили, что даже крысы боялись там селиться.

Не успела Туа-Туа опомниться, как Миккель уже сбегал к сараю Симона за лопатой.

— Бери черепаху, пойдем, — распорядился он.

— А вдруг кто увидит, Миккель?

— Нигде не написано, что черепах нельзя хоронить в церкви, — возразил Миккель. — Вот только какой куплет петь?..

В зимнем сумраке перед ними выросли почерневшие голые стены. Рядом — звонница с прохудившейся крышей и с черной дырой вместо двери.

Крысы перегрызли веревку, на которой висел колокол; он упал и разбился на четыре части.

— А если снаружи похороним? — осторожно предложила Туа-Туа. — Я спою, а ты ямку выроешь перед входом.

— В скале? На лопату, попробуй сама.

— Уж очень страшно, — сказала Туа-Туа.

— Среди бела дня-то? — успокоил ее Миккель. — Войдем на пять шагов, поняла? Посчитаем: раз, два, три, четыре, пять и я стану копать в том месте, а ты будешь петь.

Они вошли: Миккель впереди, Туа-Туа за ним с черепахой в руках. Крыши не было, остались только черные, обуглившиеся балки. С ближней балки свисало на бронзовой цепочке что-то белое — кораблик. Так уж было заведено в этом краю: во всех церквах вешали под крышей кораблик.

Снасти сгорели, остался один корпус.

Туа-Туа посчитала: раз, два, три, четыре, пять. Миккель снял с плеча лопату. Земля оказалась тверже, чем он думал. Туа-Туа прижимала к себе черепаху и вздрагивала от каждого звука.

— Скорее, мне холодно! Почему ты не копаешь?

— Твердо очень! — пробурчал Миккель. — Спела бы лучше.

Туа-Туа откашлялась:

— Что это, Миккель?

— Камень задел.

— А мне почудилось, кто-то смеется, — сказала Туа-Туа и положила черепаху. — Ты не знаешь стих от нечистой силы в церквах?

— Нет, — ответил Миккель, продолжая копать.

— Там в углу стоит кто-то! — вдруг закричала Туа-Туа.

— Тебе чудится, — сказал Миккель, но на всякий случай остановился. — Где?

— Вон! — Дрожащая рука Туа-Туа повисла в воздухе. Нет, вон!

Миккель взялся покрепче за лопату.

— Стой на месте, — велел он. — Я пойду проверю.

Туа-Туа зажмурилась. Слышно было, как хрустит снег под ногами Миккеля.

— Тут только пустые мешки! — крикнул он из угла. — И клетчатое пальто на гвозде висит. Вот тебе и почудилось. Ишь ты, медные пуговицы, кожаный пояс!

Миккель продолжал осмотр.

— Ящик… два огарка, — перечислял он. — Не иначе, бродяга какой-нибудь здесь приютился. Ладно, пой, да скорее кончим.

Снова захрустел снег, Туа-Туа открыла глаза.

— Бродяга? — повторила она недоверчиво.

— А кто же еще? Шел мимо, переночевал и оставил свое барахло.

Но он не убедил Туа-Туа.

— Чтобы бродяга оставил пальто с медными пуговицами и кожаным поясом? Да он каждую минуту вернуться может! Я ухожу, Миккель!

Туа-Туа шагнула было к двери, однако тут же вернулась. В полумраке лицо ее казалось совсем белым. Мерзлая земля никак не поддавалась лопате. Все-таки Миккелю удалось вырыть ямку. Они положили черепаху, и Миккель сказал:

— Аминь, да будет так, — совсем как священник.

Быстро темнело, и они решили, что больше петь необязательно.

— А по-моему, это церковный вор, — вдруг заявила Туа-Туа.

— В сгоревшей часовне? — сказал Миккель. — Ерунда! Сейчас зароем ее. Потом пойдем к плотнику, расскажем, где похоронили.

— Все равно, мне кажется, что вор, — твердила Туа-Туа.

Ее глаза остановились на балке и позеленевшей цепочке, на которой висел кораблик.

— Кораблик! — воскликнула она. — Вот до чего он добирается!

— Кому он нужен — старый да гнилой? — бурчал Миккель, прихлопывая землю. — Один корпус остался. Снасть вся сгорела, когда пожар был.

— Гляди, он светится, Миккель!

— Это фонарь, — объяснил Миккель и показал лопатой. Такой же, какие Симон на своих корабликах делает. Видишь красное стеклышко, и все. Ну, пошли.

Туа-Туа больше не спорила. Вверху, словно красный глаз, блестел фонарь; кораблик поскрипывал, качаясь на ветру.

Выйдя, они увидели залив: сплошной белый лед, до самых островов. Миккель шагал с лопатой на плече и молчал. Нет больше капитана Петруса Юханнеса Миккельсона…

Дело было вечером. Миккель сидел на кухне и ковырял вилкой в тарелке.

— Ты уж не заболел ли? — удивилась бабушка. — Может, тебе селедка с картошкой не годится?

Миккель молча чертил ногтем по столу.

— Или все думаешь о том мазурике, что слонялся здесь на рождество? — продолжала бабушка. — Ужли бродяг не видел раньше?

Миккель мотнул головой: видел, кто же бродяг боится!

— То-то, — сказала бабушка. — Чего бледный такой? Живот болит?

— А какой он был? — спросил Миккель.

— Кто?

— Отец мой.

Бабушка Тювесон разинула рот. Словно хотела что-то сказать, да не могла выговорить.

— Вон он сидит, — промолвила бабушка наконец и показала на фотографию над буфетом.

— Нет, а какой он сам?

— Или я тебе не рассказывала? Честный человек был, и ведь надо же такой беде случиться. Ешь, расти да будь ему под стать.

— А «Три лилии»?

— Добрый корабль был, не хуже других, — ответила бабушка. — Вот он и нанялся матросом, потому что бедняк был и не хотел дома штаны просиживать.

— Я думал, он капитаном был, — сказал Миккель.

— Не был — так мог стать! — отрезала бабушка. — Кабы не шторм возле Германии.

— У маяка Дарнерарт? — спросил Миккель.

Бабушка уронила чашку, губы ее задрожали.

— Откуда… откуда ты знаешь, Миккель?

— Говорил кто-то.

Бабушка Тювесон подвинула стул и села. У нее был такой вид, словно ей сто лет.

— Уж лучше скажу все как есть, внучек… — пробормотала она. — Непутевый он был, вот что. Веселый и добрый, но без царя в голове.