Чтение онлайн

Это был мужественный и справедливый человек. В возглавляемом им подразделении царила строгая воинская дисциплина. Конечно, для нужд войска иногда приходилось брать у крестьян коней, свиней, коров, но это делалось в присутствии солтыса, под расписку! Последнего имущества мы никогда не трогали. Напротив. Не один раз возвращали законным хозяевам скот, реквизированный у них советскими партизанами! А те лишь горько улыбались в ответ: «Оставьте себе, хлопцы… Всё равно завтра придут красные – и всё отберут!»

Ещё запомнился такой эпизод. Случился он тогда, когда фашисты уже драпали на запад. Наш отряд контролировал мост через Припять. А немцы надеялись пройти по нему без боя. И, чтобы избежать кровопролития, предложили откупной – машину сахара! Мы, естественно, согласились. Дефицитный продукт опять же раздали малоимущим.

25 декабря 1943 года три куреня (Голубенко, Орлика, Мазепы) принимали участие в акции, направленной против польских боевиков, в то время вырезавших целые украинские сёла. Преимущество в вооружении было на нашей стороне, но на подмогу противнику неожиданно подоспели немцы. В неравном бою у села Засмыки [62] полегло немало моих товарищей.

После того разгрома меня и ещё нескольких молодых парней направили в деревню Карпиловка Камень-Каширского района, где из нас стали готовить младших командиров – подстаршин УПА. Руководил подготовкой Рудый. В новогоднюю ночь (с 1943 на 1944-й) он выступил с речью:

«Друзья! На нас снова надвигается коммунистическое иго! Мы должны разойтись и оказывать сопротивление небольшими группами!»

Коммунистическая пропаганда долгие годы утверждала, что между руководителями УПА и фашистской верхушкой якобы существовали какие-то тайные договорённости. Мол, гитлеровцы бандеровцев не трогали, чтобы в тылу большевиков осталась хоть какая-то вооружённая оппозиция. Как бы не так! Перед тем как отступить с Волыни, оккупанты осуществили целый ряд репрессивных мероприятий против нашей организации. В ночь с 1 на 2 января 1944 года в лагерь УПА в Карпиловке ворвались немецкие танки.

Многих убило на месте. Остальные разбежались кто куда. Я же предпочёл вернуться в родное село. Вскоре в него вступили советские войска. Тех, кто был в УПА, сразу сдали «органам» сочувствующие граждане. Меня вызвали на допрос в НКВД. Конечно же, от всего отказывался. Говорил, что не принимал участия в боевых действиях, что был в Карпиловке на подготовке и не успел доучиться…

Не помогло!

Собрали нас 120 человек и перебросили под Ковель. Случилось это накануне Воскресения Христова. Вот мы и стали умолять командира, чтобы отпустил на праздник домой. Мол, завтра же вернёмся в расположение с горилочкой и харчами. Такой приём всегда действовал безотказно. Пришёл я в Мырин, вычесал вши, сижу, думу думаю… А тут врываются контрразведчики и кричит: «Сдавай, гад, оружие!» Оказалось, кто-то из наших по дороге домой нарвался на патруль и выдал меня. Я стал говорить, что никакого оружия не имею, что уже призван в Красную Армию и отпросился только на Пасху – но разве можно им что-то доказать? «Пошли с нами, бандера!» – и всё тут!

Погнали меня в Рутку Миринскую [63] . Как водится, избили, забрали хромовые сапоги. Трижды принуждали рыть яму под собственную могилу – но пронесло! Самой страшной оказалась «последняя попытка». Дали мне лопату и в сопровождении хозяйки повели в сарай.

«Тут копай!» – велела женщина.

Мысленно попрощавшись с жизнью, стал выгребать землю, пока не наткнулся на ящик с зерном. Вот что, оказывается, было нужно красноармейцам!

На следующий день таких, как я, арестантов, собрали на железнодорожной станции Повурск [64] . Погрузили в вагоны для скота и повезли в Людинов, что в Орловской губернии… Там нас судили за антисоветскую деятельность. Срок давали один – десять лет. Либо штрафбат. На выбор.

Тем, кто соглашался «кровью искупить позор», обещали не трогать родню. А держать слово коммунисты, следует признать, умели! Поэтому большинство парней, в том числе и я, сразу согласились. Погнали нас аж под Финляндию. Из 200 человек в живых осталось только 25. Я получил пулю в живот и осколок в ногу. Вот какой кровью брались безымянные высоты. Вот каким образом зарабатывалось «прощение».

После мытарств по госпиталям попал в 123-ю гвардейскую артиллерийскую дивизию. Воевал на Карельском перешейке. Там и оторвало ногу. Сначала лечился в Сланцах под Ленинградом, потом в Вологде. Окончательно поправился после ранения уже в Нижнем Тагиле. Домой вернулся в памятном сорок пятом. По дороге стал свидетелем того, как в российских сёлах женщины пахали землю, запрягшись в плуг вместо скотины. Рассказал об этом односельчанам. За что и удостоился чести познакомиться с уполномоченным НКВД. «Не распространяй сплетни!» – сказал он мне. На что я ответил, что это не сплетни, а чистая правда. Мол, собственными глазами видел.

– Скажи, какого цвета эта стена? – спросил тогда чекист.

– Белая!

– А я утверждаю, что она чёрная. Понял?

– Понял! – послушно согласился я.

Так и закончилась моя вооружённая борьба…

Бывшие соратники частенько наведывались в Мырин. Помогал им чем был богат. А вот уйти в леса, безногий, уже не мог. Со слезами на глазах наблюдал за тем, как красные добивали боевых побратимов. Мало кто из них давался живым… Последним пустил себе пулю в висок окруженный «ястребками» Володя Щур. Случилось это в лесу, на территории которого сейчас находится фермерское хозяйство моего младшего сына. Похоронить бы вояка по христианскому обычаю, но до сих пор не могу найти его могилу…

В послевоенные годы КГБ меня не трогало. Статус инвалида Великой Отечественной войны служил оберегом от многих неприятностей… Социалистическая держава обеспечила «Запорожцем» с ручным управлением, он служил односельчанам за «скорую помощь». Кого в роддом, кого в поликлинику – всегда пожалуйста… Не отказывал никому и никогда… Бензин-то копейки стоил! А сейчас? Не дай бог, схватит сердце, кто согласится бесплатно везти меня в Ковель?

Сегодня многие вдруг стали участниками «национально-вызвольных змагань». Кричат о своих подвигах по радио и телевидению. Однажды я тоже, грешным делом, попытался оформить статус ветерана УПА. Оказывается, для этого нужно собрать целый ворох документов и явиться с ними в Ковельское отделение СБУ. Если всё подтвердится – к моей пенсии добавят аж 4 гривны! Как по мне, то борцам за свободу Украины просто унизительно бегать в КГБ за такой прибавкой…

Мы, ветераны, не можем смотреть спокойно на то, что творится сейчас на Украине. Национальная культура – в загоне. «Ридна мова» забыта, все общаются на каком-то страшном суржике, крестьяне по-прежнему без земли, фермеров душат непомерными налогами. А тем временем польские суды завалены исками бывших землевладельцев, которые требуют вернуть им восточные провинции, небывалую по масштабам деятельность на территории Волыни развернула польская контрразведка…

Неужели наши правители не замечают этого?

Я спокойно выслушал откровения ветерана. Ибо многое из того, о чем он говорил, уже знал. Моё сердце ёкнуло один-единственный раз – когда речь зашла о замке королевы Боны. А вот мой авторитетный кореш проявил интерес совсем к другому эпизоду – гибели Щура. Кстати, эту фамилию мы уже встречали в списке Жуковского. «Если был вояк – значит, был и схрон!» – наверняка подумал Клёва.

Как только Чабан закончил свою исповедь, Вова предложил немедленно выехать в Шкурат и приступить к поискам останков.

– Что же вы ещё вчера не приступили? – рассмеялся Василий Тимофеевич.

– Не успели засветло, – таким же шутливым тоном ответил Князь. – А как вы догадались, что это были мы?

– Меня давно предупредили…

– Кто?

– Ребята из «мицубиси»… Они повсюду сопровождают одну пару…

– Опять шведы?!

– Да.

– И что они наговорили?

– Оказывается, вы – страшные люди. Ездите по сёлам и разводите людей, отбирая у них антиквариат и драгоценности. Один представляется писателем, второй – наместником короля. А на самом деле оба – заурядные бандиты.