Чтение онлайн

В связи с военными успехами России решилась наконец-то вступить в войну на стороне союзников и Румыния, правда, сразу же по вступлении в войну ее войска были разгромлены и России пришлось дополнительно создавать и держать дополнительно своими силами еще один фронт — Румынский.

Брусиловский прорыв как военная стратегическая операция представляет собой выдающееся достижение военного искусства, что не отрицают и иностранные исследователи Первой мировой войны. Они воздают должное таланту русского генерала Брусилова. Однако существует и иное мнение исследователей, которые считают данную военную операцию успешно начатой, но не доведенной до ее логического завершения, и поэтому прозванную ими «проигранной победой». Военные историки снова задают вопросы: могла ли Россия в 1916 году одержать решительную победу? Сам Брусилов обвинял Ставку, лично царя и его начальника штаба генерала М.В. Алексеева, что его фронту не было предоставлено достаточно сил и средств, чтобы развить первоначальный успех. Историк Керсновский считал, что Брусилов лично упустил благоприятный момент для углубления прорыва. По-видимому, победить в 1916 году Россия ещё не могла. Далеко ещё не был исчерпан военный потенциал её противников. Ведь ив 1918 году Германия могла ещё воевать, если бы не Ноябрьская революция. Так что данный вопрос относится к категории многочисленных «если бы да кабы». Кстати, автор книги прощает герою даже «недоведение победы до конца». Идеальных командиров — нет! По примеру Великой Отечественной войны мы знаем, что и выдающиеся военачальники совершают стратегические и тактические ошибки — их Ставка меняет. Но должно быть кем менять! Яркий пример — недовольство Коневым до угрозы трибунала на Западном фронте и замена его Жуковым. А потом маршал Конев очистил от фашистов (немецких — приходится уточнять) Украину, разгромил Манштейна, освободил узников Освенцима, спас Дрезденскую галерею и весь древний Краков, где ему снесли неблагодарные поляки памятник. Может, и Брусилова надо было послать в конце лета 16-го куда-нибудь в Прибалтику. Но кого бы поставили вместо него — тех, что советовали вообще не наступать?

Многие военные историки ставят в вину Брусилову то, что он преувеличил потери противника (400 тысяч пленных и 1,5 миллиона убитых и выбывших) и, напротив, преуменьшил свои, ограничившись цифрами самого успешного периода операции. Ну, это сегодня быстро и решительно поправляется в другую сторону. Вот лежит передо мной книжка: Нелипович С.Г. «Брусиловский прорыв. Кампания 1916». Автор считает, что наступление Брусилова привело к развалу русской армии ввиду: 1. плохого руководства операцией, 2. неудачного использования резервов. Битва превратилась в борьбу на истощение наподобие верденской и вызвала огромные потери (1,5 млн. против 0,8 млн. у австро-германцев), причем соизмеримых с затраченными усилиями стратегических результатов достигнуть так и не удалось. Итогом были деморализация армии и неспособность Российской империи как следует подготовиться к кампании 1917 года. Как видим, цифры — прямо противоположные брусиловским.

Командующий был уверен в окончательной победе. Под 12 января 1917 года публицист Л.А. Тихомиров раздражённо записал в своём дневнике: «Брусилов говорил какому-то корреспонденту: “Я не пророк, но могу сказать, что в 1917 г. мы победим немцев”… Откуда такая зряшная болтовня у генерала, без сомнения, умного?» На самом деле, как мы теперь знаем, у Брусилова были все основания для такого заявления. Если исходить из соображений чисто материального свойства — количества вооружений, снабжения армии — то в 1917 году Русская армия могла нанести решительный удар по врагу. Никогда ещё прежде за три года войны в её распоряжении не имелось столько боевых средств. Но то — фактор материальный. А ведь ещё Наполеон Бонапарт учил, что на войне моральный фактор соотносится с материальным в пропорции примерно 3:1. Решающий моральный удар по Русской армии был нанесён в февральско-мартовские дни 1917 года, и не на фронте.

Вот как живописует перемены настроений и необъяснимость поступков Александр Солженицын: «Генералу Брусилову шёл 64-й год. Всю жизнь лихой и неутомимый наездник, знаток верхового спорта, одно время и начальник кавалерийской школы, он, при сухом сложении, и сегодня ещё сохранял лёгкий взброс на коня. Но всё меньше это надобилось ему, благодаря высокому взлёту его карьеры: вопреки тому, что не кончал Академии Генерального штаба, был неизменный фаворит Николая Николаевича, а также и взыскан милостями Его Императорского Величества, которому в порыве чувств не раз целовал руку в благодарность (что осуждали другие генералы, видевшие)… Главнокомандовании Юго-Западным фронтом, в июне прославился успешным наступлением. Одновременно он сохранял наилучшие отношения с Родзянкой, Государственной Думой, Земгором; князь Львов приветствовал его “как давно желанного руководителя Юго-Западного фронта”, а Брусилов в тяжёлую минуту поддержал Земгор, который хотели упразднить по причине бесполезности его на фронте. Главкоюзом (в штабном сокращении) и застал его переворот. После 45 лет императорской службы как мог он воспринять петербургский бунт? Распорядился отправить в свои подчинённые армии телеграмму: “кучка негодяев, воспользовавшись…” Но новые известия из Петрограда так быстро накатывали — Главкоюз почти тотчас вослед распорядился начальникам связи армий уничтожить прежнюю ленту и принять совсем новый текст. Пришла вопросительная об отречении телеграмма Алексеева — и, как на родзянковские Брусилов отвечал первый, так и тут первый, с несомненностью. Так быстро накатывало — пришлось, споров императорские вензеля с погонов, разъяснять фронту, что до сих пор вензеля давили ему на плечи, что в 1905 году русский народ не созрел до революции и был придавлен, но вот она восторжествовала, и генерал-от-кавалерии, всегда сочувствовавший революционному движению, рад приложить свои усилия ныне к служению освобождённой России и революционному народу. Теперь он наколол большой красный бант близ нашейного и нагрудного Георгиев, его под марсельезу долго носили по Каменец-Подольску, как Цезаря, в носилках, обтянутых красной бязью, а он от времени до времени возглашал, как мы должны уважать новую власть и Совет рабочих депутатов, жал руки унтер-офицерам и солдатам.

Приехавшей киевской делегации открывался так, в простодушии сквозь суровость: “Я — монархист по своему воспитанию и симпатиям, таким вырос и был всю жизнь. Я был близок к царской семье и связан с ней прочно. Но Распутин и другие — внесли такой ужас, жить стало нельзя. И я стал — республиканцем, и всем сердцем приветствую те перемены, которые должны произойти!” А Москве отвечал на пасхальные подарки фронту: “Нынешняя Пасха — двойного воскресения: вместе с воскресшим Христом встала из рабства свободная родина. Я горжусь и счастлив стоять во главе фронта, раньше всех оказавшего нравственную поддержку восставшему народу и тем давшего опору его делу”.

А что ж? Внутренне было бескрайне жаль ушедшего императорского времени, и того несравненного порядка, который царил раньше в России, но и не швырять же своё 45-летнее трудное восхождение на верхи армии. Всё зашаталось как в землетрясении — падали лица, падали учреждения, и в этой подвижности может быть одно было спасение: быть ещё того подвижнее, успевать хоть на пять минут, но раньше самой революции. В Киеве менял генерала Ходоровича на революционного полковника Оберучева. И поддерживал митингового прапорщика Крыленку. Из ротных комитетов вовсе исключил офицеров, а в высших комитетах уменьшил их пропорцию вдвое. И приезжающим делегациям от дивизий всем обещал, обещал скоро отвести на отдых (не сверяясь, кем же их заменять).

Да и Алексеев, после Пасхи приехав на Юго-Западный фронт, выступая тут, разве говорил иное, только без живости ума и речи? — что свобода — сладкая мечта наших предков, и мы должны сохранить это наследие детям и внукам. И Брусилов кричал: “Нашему народному Верховному Главнокомандующему — ура!!”, а сам думал: отсутствие живости ума и погубит Алексеева при новом строе. (Как вообще всё алексеевское руководство он не одобрял уже за много месяцев.)

Однако в первые мартовские недели в голову не могло прийти, что революция, отвергнув царя, станет отвергать и саму войну с Германией. Этого — уже никак и ни за что не мог принять полувековой армейский служака: этим отвергалась уже сама Россия? В средине марта был момент — Брусилов собрал подписи командующих своими армиями и телеграфировал в Ставку и на другие фронты о необходимости обуздать же Петроград! Нет, так уже не получалось. Тогда: “Мы все сознательно перешли к новому строю, не держим камня за пазухой; никто не хочет возврата к прошлому. Мы уважаем и любим Совет рабочих депутатов, это достойные люди, но предпочтительно было бы не так наседать на правительство, которому мы присягали. А тот приказ, который проник в начале, наделал много вреда. Нужна твёрдая правительственная власть и неумолимый строгий порядок. До Учредительного Собрания не должно быть никаких партийных споров и влияний”.

Однако именно они и разливались, и главное влияние было: да здравствует немедленный мир. Массами невозбранно бежали с фронта. Оставалось издавать с высоты отрезвляющие приказы, уже теперь не влиявшие на солдат. Как же было убедить их, что мир невозможен без победы? Изо всех фронтов на одном Юго-Западном была хорошая фронтовая газета — “Армейский вестник”, так её повелел закрыть Совет военных депутатов: “из-за несоответствия направления газеты взглядам рабочих и солдатских депутатов”. “Правде” — всё можно, “Армейскому вестнику” нельзя! Брусилов воспринял это как личное оскорбление.

Но что оставалось делать? Уступать и уступать — видимо, только хуже. Стать заградительной стеной? — невозможно, не на кого опереться. На одном Юго-Западном Гучков уволил 46 генералов, все быстро менялись. А офицерский состав был весь потрясён. Да потрясён и сам Главнокомандующий: то, что творилось, не могло уместиться ни в какой военной голове.

А тут начались большие добавочные беспокойства в зоне фронта — в Киеве и в других городах: собирались митинги и целые съезды за автономию Украины, о которой и слыха не было раньше, и за создание отдельных украинских полков: чтобы теперь внести полную сумятицу, изо всех воинских частей в России отчислять миллион малороссов, и они будут собираться в свои отдельные полки».

Так что самостийность Украины вон когда зачиналась!

На фоне этого ужаса и беспорядка странно выглядят описания историком-националистом Дмитрием Дорошенко (1882–1951) «последствий оккупации». Первой задачей, мол, русского командования было тогда уничтожить все украинские организации, прежде всего, просветительские и научные: общество «Просвита», Научное общество им. Шевченко и другие. Туда были направлены специальные «казачьи команды» — отряды опытных карателей; ну, что-то вроде поздних энкаведистов. Они немедленно уничтожили все украинские библиотеки и архивы, которые собирались десятками лет. Но книгами и имуществом дело не исчерпывалось, это было только первой и, может, не главной задачей чужеземных оккупантов. Второй задачей было уничтожить как можно больше украинской интеллигенции — цвета нации. Дорошенко пишет, что даже киевские тюрьмы, далекие от Галичины, были в то время переполнены украинскими, старыми или молодыми интеллигентными, национально сознательными гражданами. Характерным было уже то, что оккупационные почта и телеграф, по приказу властей, — отказывались принимать что-то, написанное на украинском языке. В целом, считает историк, в то время было расстреляно в оккупированной Галиции или вывезено в Сибирь «где-то четверть ее населения». Ух ты! Здесь, по-моему, и австро-венгерские карательные операции учтены. Так, мол, сталось в первый раз, когда захид Украины впервые встретился со «старшим братом», управляемым российским самодержавным правительством.

Но, во-первых, большинство малороссов воевало в русской армии и не могло оккупировать себя самое, а, во-вторых, истинный цвет киевской интеллигенции, такие как Михаил Булгаков или Владимир Вернадский, по-разному оценивали эти события, но совершенно с патриотической, общерусской точки зрения. В общем, все надеялись, что 1916 год явится годом перелома, подорвавшим в корне военную мощь Центральных держав и, наоборот, доведшим силы Антанты до высшего развития. Это был год, окончательно выявивший, что войну ведут народы, а не армии. Вопрос о пропаганде, о воздействии на всю народную массу идей в ходе войны стал включаться неотъемлемой частью в работу оперативного немецкого штаба Эриха Людендорфа, при котором в конце 1916 года организуется особое отделение пропаганды.