Чтение онлайн

— Хорошо. Если б вы согласились, это могло бы оказаться очень опасно, во всяком случае для меня. Я примиряюсь с тем, что вы не поверили ни единому слову.

— Загляните ко мне завтра, — сказала она. — Поедем покатаемся.

— Видимо, загляну, завтра или поза... послезавтра.

Графиня рассмеялась снова. Потом сказала:

— Ерунда. С этим можно подождать неделю. Я хочу видеть вас здесь.

Ги ушёл. В фиакре он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза; голова его раскалывалась от боли.

В Канн пришла телеграмма: «Эрве при смерти. К сожалению, надежды никакой». Ги шёл по длинной аллее к дому, большие железные ворота закрылись за ним, ступни его утопали в сухой листве. Была середина ноября. Ветви деревьев сиротливо торчали в темнеющем вечернем небе. Мать не могла видеть этого зрелища, поэтому он приехал один.

Год назад Эрве перевели из Виль-Эврара в эту лечебницу, в Брон, под Лионом. Когда Ги шёл к мрачному дому под карканье и хлопанье крыльями ворон на деревьях, ему ярко, с ужасом вспомнился последний приезд сюда. Просветы сознания у Эрве почти не наступали. Ги увидел его совершенно невменяемым. Два часа, которые он провёл там, причинили ему небывалые страдания. Эрве узнал его, заплакал, много раз бросался обнимать и всё время бредил. Когда Ги настало время уходить и санитары не позволили Эрве выйти с ним, он не мог сдержать слёз. Ги видел: брат ощущает внутри нечто страшное, непоправимое, но не сознает, что это.

Высоко на деревьях вороны гнусно каркали. Ги подошёл к дому и позвонил. Человек с покрытым шрамами лицом, привычный к насилию, открыл дверь и впустил его. Ги прождал несколько минут в приёмной, потом пришёл врач. Он пожал руку Мопассану и устремил на него долгий взгляд.

— Как он?

— Подниметесь в палату? — предложил врач. — Он бы умер вчера, но дожидался вас.

Они стали подниматься по лестнице. Стены второго этажа были голыми, исцарапанными, внушавшими ужас; на окнах были решётки — чтобы помешать обречённым душам покончить с собой. Как и в Виль-Эвраре, здесь было тихо. Они прошли по коридору, в конце его врач отпер дверь и распахнул её перед Ги. Эрве лежал на кровати, совершенно исхудавший, лицо его было на удивление розовым. В дальнем конце палаты сидел санитар. Ги медленно шёл вперёд; Эрве не сводил с него глаз.

— А, это ты, Ги.

Он с трудом мягко улыбнулся.

— Я не хотел умирать, не увидев тебя, не попрощавшись.

Ги опустился возле него на колени. Голос Эрве звучал чуть громче шёпота.

— Я принёс тебе цветов. Смотри, — сказал Ги. И протянул букет хризантем. — Из твоей теплицы. Они всегда тебе нравились. Ты должен вскоре приехать, посмотреть, как там дела.

— Да, — кивнул Эрве. — Мимоза там будет?

— Будет, и много. Самая лучшая у берега, ты знаешь.

— Хотелось бы ещё раз увидеть сад весь в цвету. Как он красиво выглядит! А за ним море.

— Он ждёт тебя. — Ги подался вперёд и поцеловал брата в щёку.

— Ги! Ги! — громко выкрикнул Эрве.

Так он звал его поиграть в саду Ле Верги, когда они были мальчишками. Крик этот звучал в памяти Ги, прижимающего к себе брата, унося годы, страдания, напряжение, растворяя стены мрачной зловещей палаты, унося их на солнечный пляж в Этрета, к «Девичьему гроту» и «Котлу», к долгим мальчишеским дням, их неустанным карабканьям по скалам, рыбалкам, играм в пиратов, заучиваниям эпитафий на кладбище с аббатом Обуром: «Здесь покоится Матильда Анна Беатрис, верная жена и мать...», весёлым дракам Эрве с рыбаками, сдобным булочкам с маслом у мадам Фабр, яблокам в садах, на которые они устраивали налёты, к приятным нежным годам, когда перед ними открывалась жизнь, прекрасная и бесконечно заманчивая.

Ги утёр слезящиеся глаза брата, потерявшие свой прекрасный голубой цвет. Прошёл час. Ги говорил негромко, Эрве время от времени кивал. Потом он сделал лёгкий знак, и Ги слегка опустил руку. Эрве коснулся её губами. Голова его мягко откинулась на подушку. Ги понял, что он мёртв.

Снаружи дул ветер, луна то появлялась из-за летящих облаков, то скрывалась за ними. Листья кружились у лодыжек Ги, словно остатки прошлого.

Работа, работа. Ги принялся за неё с новым усердием; она удерживала его от неприятных дум и воспоминаний. Но одно всё же не давало покоя: голос Мими, называющей его зазнайкой, и то чувство вины, что он забросил простых людей, которых понимал, и теперь пишет для светского общества, пишет легковесно.

Ги отозвался на этот голос. За три часа почти без помарок он написал рассказ о Мушке — длинное, тёплое, бурное воспоминание о днях на реке, о «Лягушатне» и «Лепестке розы», о друзьях-лодочниках. И принялся за другой. «Оливковая роща», о сельском священнике; проза лилась плавно и ясно. Он сознавал, что эти его работы — одни из лучших.

Однако беспокойство его постепенно нарастало и когда-то должно было прорваться. Однажды утром, когда вошёл Франсуа, Ги бросил перо.

— Чёрт возьми, по этой улице всё время стучат копыта, грохочут телеги. Невыносимо! А потом ещё этот ужасный пустырь прямо напротив.

— Месье было бы спокойнее на более высоком этаже, — сказал слуга.

— Франсуа, мы должны переехать отсюда. Где список сдаваемых квартир?

— У меня, месье. Одной квартиры на улице Боккадор мы ещё не осматривали. Я вчера заглянул туда и подумал, что она могла бы подойти месье...

Ги резко поднялся.

— Возьми фиакр, Франсуа. Я хочу немедленно посмотреть её. Немедленно!

— Хорошо, месье.

Слуга выглядел слегка встревоженным.

Час спустя, когда они обходили пустую квартиру, Ги сказал:

— Отлично, Франсуа. Восхитительно. Вот красивая комната. Она будет твоей.

— Может, месье лучше устроить здесь гардеробную? Другие слишком малы и неудобно расположены.

— Знаю. Но здесь, Франсуа, ты будешь рядом. Услышишь, если позову.

Слуга глянул на него и кивнул... как обычно. Хозяин теперь часто звал его, иногда три-четыре раза между одиннадцатью и двумя часами ночи: то поставить банки на спину, то приготовить настой из ромашки. Это его успокаивало. Доктор Транше, новый врач, прописал всё это от бессонницы и сопутствующих ей ночных кошмаров. Кроме того, назначил новую сложную диету, все блюда требовалось подавать в определённом порядке: яйца, сыр, паштет, тушёные овощи. Врач нашёл у него нормандский ревматизм, который расстроил функции его организма и внезапно изменил механику зрения. Доктор Транше нравился Франсуа, он в него верил. Однажды вечером в минуту откровенности хозяин рассказал ему о разговоре с врачом. «Я поведал ему о своих днях на Сене в юности, — сказал месье. — Объяснил, как теперь себя чувствую. Он говорил со мной любезно, как отец с сыном, дал мне конкретный совет, и когда мы прощались, я увидел слёзы на его глазах. Я был очень тронут. Этот врач, Франсуа, очень хороший человек».

Теперь месье принимал ещё более холодный душ, чем раньше.

Стоял под струями и говорил: «Посильнее, Франсуа. Открой посильнее! Вот так... теперь разотри как следует. Отлично — давай-давай!» В последнее время он стал раздражительным. Дела с издателями вести было трудно, некоторые обманывали его. Месье пришёл в ярость, когда Шарпантье выпустил новое издание «Меданских вечеров» с портретами шести авторов. Вызвал мэтра Жакоба, адвоката, и велел потребовать изъятия всего тиража.

— Я не разрешаю печатать своих портретов, и Шарпантье это знает. Авар однажды посмел это сделать много лет назад в книге «Мадемуазель Фифи». Потом я наложил запрет. Скажите Шарпантье, пусть уничтожит весь тираж, иначе я привлеку его к суду.