Будаг — мой современник
Шрифт:
В тот день я вернулся домой в дурном настроении. Ночью спал плохо, тревожно, не мог отвязаться от упреков Ордубады. «Не будь надоедливым!..» — кричал он мне. А утром вахтер громко постучал в нашу дверь и вручил телеграмму от Агила-киши: в ней сообщалось, что у меня родился сын. Читал и глазам не верил! От радости хотелось петь и плясать. Но я старался никому не показывать, как я растроган, — неловко проявлять излишнюю чувствительность. Уединившись, я снова и снова перечитывал слова телеграммы. «Скорее в Назикляр!» Эта мысль не покидала меня ни днем, ни ночью. Взять сына на руки, посмотреть на цвет его волос, глаз, узнать, какой нос, брови, ресницы!
Но тут же я сам себя осек: а учеба? А курсы, где я теперь преподаю? А книга, которая скоро должна выйти? Ведь я могу срочно понадобиться в редакции…
В этот день на лекциях я ничего не слышал и не видел. Все время представлял Кеклик с ребенком на руках. Я слышал ее нежный голосок, каким она разговаривает с нашим сыном: «Когда же наш папа приедет посмотреть на своего сына?»
Мечтами я давно уже был в Назикляре, ласкал ребенка, который еще крепче соединит нас с Кеклик. Теперь-то я обязан взять ее с ребенком к себе. Но снова слышал голос моей Кеклик, полный упрека: «Тот, кто любит, станет птицей, чтоб прилететь хотя бы на три дня!..»
Я твердо решил ехать и ждал только малейшей возможности — у меня не было терпения дожидаться летних каникул!.. Стал потихоньку собираться, считая дни.
А вскоре получил новую телеграмму: тетушка Абыхаят сообщала, что женится Нури, и приглашала на свадьбу. Был указан и день. Нет, надо ехать!.. И еще: в газете «Коммунист» я прочитал сообщение о том, что доктору Рустамзаде за многолетнюю самоотверженную работу в области здравоохранения в деревне и спасение жизни сотням людей присвоили звание профессора медицины.
В общежитии, в довершение ко всему, меня ждало письмо от Керима, в котором он делился радостным известием: у Мюлькджахан родилась девочка, которую счастливый отец назвал Гюльтекин.
Эти вести, которые шли ко мне одна за другой, сделали меня самым счастливым человеком на свете. Я забыл горести и невзгоды прошедших лет, муки, выпавшие на мою долю, — будто за потери близких судьба награждала меня в избытке радостью. Что ж, у бывших батраков жизнь строится так, что сердца их врагов должны гореть…
«Все позабыто», — говорил я. Но можно ли забыть годы унижений и тяготы батраческой жизни?.. Я решил, что если судьба будет благосклонной ко мне, то я обязательно опишу все, что пережил.
Пусть идущие вслед за нами молодые узнают, какими трудными путями шли те, кому довелось строить новую жизнь.
СТАРЫМИ ДОРОГАМИ
Я твердо решил ехать домой: до Евлаха поездом, а оттуда на фаэтоне в Лачин. Поздравлю Мансура Рустамзаде и Нури.
Заеду в Шушу к Кериму, чтобы обрадовать его и Мюлькджахан, а оттуда прямо махну в Назикляр — к жене и сыну.
Я с трудом отпросился на несколько дней и стал обдумывать, что бы купить в подарок каждому, кого буду поздравлять. Для Керима, Мюлькджахан и Айдына найти подарки не составило труда, а вот игрушку для новорожденной Гюльтекин пришлось поискать. Все, что видел, не нравилось мне. Только под конец повезло: нашел куклу с открывающимися и закрывающимися глазами, ну совсем как живая! И хоть малышка еще долго не сможет с ней играть, я все же купил.
Для невесты Нури нашел белую шелковую шаль с кистями, а для Мансура Рустамзаде — роговую оправу для очков, маленький саквояж и складную трость — укорачивающуюся и удлиняющуюся по желанию. Ее всегда можно спрятать в саквояж. Мне понравились подарки: вещи, как мне казалось, достойные профессора.
В конце апреля я покинул Баку, выбрав верхнюю дорогу Баку — Евлах, по которой чаще ходили поезда. От железнодорожной станции в Евлахе до Лачина я собирался нанять фаэтон. Но тут меня окликнул шофер Курдистанского уездного комитета партии. Мы поздоровались и поинтересовались, как идут дела друг у друга. Узнав, что я направляюсь в Лачин, шофер опустил голову.
— Не хотел начинать с дурной вести, но… Профессор тяжело болен, — сказал он.
Вначале я даже не сообразил, о каком профессоре идет речь, но из дальнейшего разговора выяснилось, что так теперь в уезде все называли Рустамзаде. Оказывается, Мансур попал в автомобильную аварию и находился в тяжелом состоянии. Шофера посылали в Гянджу за нужным лекарством.
Вместо того чтобы отправиться на фаэтоне в Лачин, я сел в автомобиль и поехал с шофером в Агдам, в больницу. Но, к сожалению, к Мансуру меня не пустили. Взяли передать только мою записку:
«Свет моих очей Мансур! Узнав о том, что ты стал профессором, я обрел крылья. Но горестное известие о твоей болезни повергло меня в уныние, я стал словно побитое градом дерево. Обнимаю тебя, верю, что ты скоро встанешь на ноги.
Из Агдама шофер предложил довезти меня до Лачина. Но я попросил его остановиться хотя бы на два часа в Шуше. Так мы и сделали.
…Но когда в доме Керима услышали, что я хочу часа через два уехать, и Керим и Мюлькджахан на меня обиделись.
— Брат так не поступает. Ты торопишься, будто пришел в дом к чужим! — расстроилась Мюлькджахан.
— У меня всего три дня!
Но Керим и его жена слышать ничего не хотели. Пришлось проститься с шофером, так как до следующего утра и думать не имело смысла об отъезде из этого гостеприимного дома.
Мы говорили с Керимом о несчастье, случившемся с Рустамзаде, а Мюлькджахан кормила девочку в соседней комнате. Потом вынесла ребенка показать мне. Если Айдын был словно копией Керима, то малышка Гюльтекин была вылитой Мюлькджахан.
— Ах, какая красавица! — восторгался я. — Если бы она родилась на год позже, я бы взял ее в жены своему сыну!
— Лишь бы у тебя был сын, а девушку мы для него найдем! — улыбнулся Керим.
— Сын у меня уже есть, вот только не может дождаться, когда к нему отец приедет! — невольно вырвалось у меня.
— Так что же ты сразу не сообщил? Нет, это надо обязательно отметить! Сейчас побегу звонить в Зарыслы зятьям, пусть приезжают праздновать рождение твоего сына и моей дочери.
— Подожди, Керим, не торопись. Теперь, когда Мансур в тяжелом положении, не время устраивать пиры! У нас с тобой кусок в горло не полезет!