Чтение онлайн

Аргумент Бухарина можно было бы отвергнуть как пример наивной идеологической софистики, если бы не следующие два обстоятельства. Во-первых, его трактовка «зрелости» и аналогия с появлением капитализма из недр феодализма выглядели более убедительно, чем ортодоксальная доктрина, которая была только неразработанным теоретическим допущением. Во-вторых, он подошел к своему открытию серьезно и не закрывал глаза на опасность, на которую это открытие указывало. Если в течение переходного периода медленно созревающий, но еще в большей степени неразвитый пролетариат остается политически, культурно и административно подчиненным множеству высших авторитетов, то очень велика опасность извращения социалистического идеала. Многие большевики во время нэпа говорили об опасности перерождения, обычно имея в виду мелкобуржуазную экономическую базу России и реставрацию капитализма руками кулаков и нэпманов. Это стало излюбленным предсказанием левой оппозиции и Троцкого, который, отчасти непоследовательно, связывал его со своими предостережениями против термидора и «бюрократического перерождения». Бухарин был среди первых (если не первым) большевистских лидеров, поднявших этот вопрос {559}; и хотя он время от времени тоже упоминал о «мелкобуржуазной опасности», его истинное беспокойство было более глубоким и менее ортодоксальным.

Он боялся, что «культурная отсталость» рабочих масс может допустить образование нового класса. Если передовой слой пролетариата (его руководящие кадры) окажется «отчужденным от масс» и «ассимилируется» господствующей административной элитой, эти прослойки могут слиться в привилегированную и «монополитическую касту» и совместно «превратиться в зародыш господствующего класса». Бухарина не утешало традиционное марксистское наставление: «Апелляция к рабочему происхождению и пролетарской добродетели сама по себе не может служить аргументом против возможности такой опасности». Он рассчитывал на два явления, способные подорвать эту тенденцию к «вырождению» — на рост производительных сил и упразднение монополии на образование. «Грандиозное перепроизводство организаторов», выдвинутых из рабочего класса, приведет к тому, что «потеряется устойчивость руководящих группировок», и «этот возможный новый класс» может быть разрушен {560}.

Не говоря уже об откровенности анализа Бухарина, он замечателен еще и тем, что подразумевает отход от ортодоксального марксистского определения классов. Отождествление классового господства с юридическим правом собственности мешало в последующие десятилетия коммунистам-антисталинистам сформулировать свою критическую позицию. Даже Троцкий в своем крайне пессимистическом труде «Преданная революция» отрицает, что сталинская бюрократия составляет общественный класс. Однако за тридцать лет до работы Милована Джиласа «Новый класс», где понятие «класса» пересматривается и прилагается к советскому обществу, Бухарин предостерег от «нового правящего класса», базирующегося не на частной собственности, но на «монополистической» власти и привилегиях. Именно эту проблему, позже выраженную в западной теории в терминах «класс менеджеров» и «власть без собственности», Бухарин игнорировал в 1915–1916 гг., исследуя новейший капитализм, а теперь увидел: эксплуататорский класс организаторов производства может возникнуть на базе национализированной собственности. Насколько сильно эта «огромная опасность» тревожила Бухарина, свидетельствует тот факт, что он связал эти размышления с различными теориями элит Богданова и Роберта Михельса.

Богданов уже давно доказывал, что правящий класс в любом обществе — это такая группа, которая организует экономику, неважно, владеет она фактически средствами производства или нет. По Богданову, основной источник эксплуатации заложен в отношениях организатора к организуемому {561}. Утверждение Бухарина, что «различие между техником и рабочим» не может быть уничтожено внутри капиталистического общества, было прямо направлено против богдановского вывода о том, что пока пролетариат не созреет в качестве класса, способного быть организатором, социалистическая революция преждевременна {562}. Однако он не оспаривает новое определение класса у старшего мыслителя. Не спорит он и с теоретическими находками Роберта Михельса в его «очень интересной книге» (Zur Soziologie des Parteiwesens in der modernen Demokratie), где показывается, что «неограниченное распоряжение капиталом… предоставляет тем, кто им распоряжается по меньшей мере такую же власть, какую давало бы владение принадлежащей им частной собственностью». Бухарин пытался возражать против вывода, что «социалисты могут победить, а социализм победить не может», доказывая взамен, что в будущем обществе «некомпетентность массы», которую Михельс «возводит в вечную категорию», исчезнет. Это было надеждой, но он не был полностью уверен в таком исходе. Класс эксплуататоров без частной собственности возможен, и он предостерегал партию: «Наша же задача состоит в том, чтобы не допустить вообще такого „эволюционного“ возврата к эксплуататорским отношениям» {563}. Считать краткие замечания Бухарина по поводу нового класса теорией — значит преувеличивать их значение. Как бы испугавшись, куда приведет логика его рассуждений, он только намекал на такой потенциально возможный «трагический исход» революции. Этот ход мысли отражал, быть может, его самые серьезные внутренние опасения, компенсированные в некоторой степени высказываемой им публично догмой, что эксплуатация рабочего класса невозможна в «рабочем государстве». Эволюция революционного режима в новый вид эксплуататорского бюрократического государства представлялась ему в 20-х гг. большей опасностью, чем левым большевикам опасность «мелкобуржуазного перерождения» {564}. Он считал, что экономическая программа левых ведет к закреплению официального «произвола» «военного коммунизма» и к зарождению «привилегированных групп коммунистов», «нового штата чиновников», безразличных к нуждам масс и обладавших «абсолютным иммунитетом»— гарантией, что избиратели их не могут отозвать. Возрождение эксплуатации стало беспокоить его в большей степени, чем сама по себе судьба городских масс: программа, предусматривающая «ограбление» деревни, может привести, предсказывал он, не к бесклассовому социалистическому обществу, но к «вечному „царству“ пролетариата» и к «его перерождению в действительно эксплуататорский класс» по отношению к крестьянству. В то время как другие пытались увидеть на горизонте призраки французской революции, прислушиваясь к «шагам истории», Бухарина волновала форма перерождения, не имевшая исторического прецедента {565}.

То, что он выбрал первый год нэпа для размышлений об этой мрачной перспективе — не случайно. Кронштадт и восстания в деревнях породили в нем глубокое беспокойство, что партия изолирована, и сознание того, что большевики теперь правят как ничтожное меньшинство, опирающееся на вооруженную силу и не имеющее даже полной поддержки класса, за представителей которого они себя выдают {566}. Некогда бывшая руководителем и голосом революционных рабочих и крестьян партия сейчас «оторвалась от масс». Народ рассуждает, говорил Бухарин на X съезде партии: «Нет хлеба, нет угля — в этом виновата Коммунистическая партия». В июле 1921 г. он выразил неуверенность в том, что режим может удержаться, отметив, что ситуация совершенно отлична от 1917 г. когда «за нами шли все рабочие и все солдаты», и «тогда веселей было жить…» {567}. Хотя Бухарин продолжал восхвалять диктатуру партии, временами совершенно безоглядно, образование элиты было для него неприемлемо; с этого времени его рассуждения определялись необходимостью преодолеть изоляцию, унаследованную от гражданской войны, восстановить поддержку народа и приобрести для партийной программы наибольшее число союзников.

После 1921 г. внимание Бухарина сосредоточивается на «беспартийных массах», а его прежний энтузиазм относительно революционного принуждения сменяется подчеркиванием значения убеждения и воспитания {568}. Он начал видеть в «колоссальной» бюрократии, возникшей во время «военного коммунизма», все признаки партийной изоляции, связывая ее усиление с «пустотой», которая образовалась между большевистским правительством и народом. Результатом этих размышлений явилась одна из его основных идей. Противоядие против бюрократии заключалось в заполнении этой пустоты сотнями и тысячами малых и больших, быстро образующихся добровольных «обществ, кружков, объединений», которые должны бы были обеспечивать «связь с массой». Они должны способствовать «децентрализованной инициативе» и коллективно составить «передаточный механизм», посредством которого партия могла бы как влиять на общественное мнение, так и испытывать его влияние. Их разрастание превратилось бы в то, что Бухарин называл «ростом… советской общественности» и привело бы к восстановлению нарушенных «общественных тканей» {569}. Это убеждение Бухарина в необходимости добровольных организаций и «инициативы масс на низах», противостоящих «огосударствлению», было характерной частью его идей.

Под «массами», конечно, подразумевалось крестьянство. Не будучи никогда среди большевиков экстремистом по крестьянскому вопросу, Бухарин теперь понимал, что устойчивость партии зависит от прочного союза с деревенским населением. Каждая из остальных проблем, волновавших его в 1921–1923 гг., — отсталость России, бюрократическая сверхцентрализация и изоляция большевиков — была составной частью одной большой проблемы. Идея исторической смычки между пролетариатом и крестьянством (обычный эвфемизм, определявший отношения партии и крестьянства) вскоре стала характеризоваться им как «основной вопрос нашей революции», «лозунг лозунгов», а conditio sine qua non пролетарской революции. После 1921 г. эта идея стала основным фактором в политических воззрениях Бухарина, и к апрелю 1923 г. он стал в большевистском руководстве наиболее убежденным и последовательным защитником нерушимости смычки {570}.

Убеждение в необходимости привлечь на свою сторону крестьян само по себе не было необычным. Многие большевики, во всяком случае на словах, признавали это в начале 20-х гг. То, что было характерным для замечаний Бухарина о смычке, — это все возрастающая тенденция говорить о крестьянстве как о целом, недифференцированном классе и обходить ортодоксальное большевистское положение о расслоении крестьян, о разделении их на деревенских друзей и деревенских врагов. В своей речи в Университете им. Свердлова в начале 1923 г. он признавал, что партия очень мало знает современную жизнь деревни, и настаивал на том, что надо предпринять новые исследования и избежать «штампов». Он полагал, что один из этих штампов касается проблемы крестьянского равенства и степени «расслоения крестьянства»; а на этот вопрос, добавлял он, «нет однозначного ответа» {571}. Неясно, насколько далеко развивались такие его мысли в этот период. Но то, что он уже имел обыкновение говорить о пролетариате и крестьянстве как о «двух трудящихся классах», положило начало горячо отстаиваемой им теории, согласно которой Советская Россия — это «двухклассовое общество», а «рабоче-крестьянский блок» пришел на смену старому правящему «буржуазно-помещичьему блоку» {572}. Оба положения явились существенными в его внутриполитической программе.

Подобно Ленину, Бухарин стал видеть в нэпе подходящую основу большевистской экономической политики и условия общественного равновесия, которые могут вести страну по направлению к социализму. Он изложил свои взгляды на IV конгрессе Коминтерна в ноябре 1922 г., на котором Ленин и Троцкий, объясняя нэп, делали акцент на тактические соображения его введения. Бухарин полагал, что необходим другой угол зрения. Он говорил:

Спустя несколько недель он косвенно противопоставил свои новые идеи еще преобладавшим в партии настроениям; он провозгласил необходимость новой партийной программы, доказывая, что программа 1919 г., так же, как и его собственная «Азбука коммунизма», «которая стала партийным каноном», устарели в связи с нэпом. Вскоре после этого он заявил: «Мы сейчас видим, что мы придем к социализму… не так, как думали раньше, но гораздо более прочным и основательным путем» {574}.

В процессе пересмотра своих концепций Бухарин наметил также и три других принципа нового реформистского большевизма. Первый и наиболее важный состоял в том, что «гражданский мир под господством пролетариата» должен прийти на смену гражданской борьбе как партийной политике. Из этого следовал его аргумент, что классовая борьба в России должна теперь вестись не насильственными методами, а путем мирного рыночного соревнования между социалистической и частной экономиками, а также на идеологическом и культурном фронтах. Наконец, в 1922 г. бухаринское представление о дальнейшем постепенном социалистическом развитии нашло наиболее яркое выражение в его теории «врастания в социализм». Он попытался сформулировать эту идею на конгрессе Коминтерна, отделив ее от «ревизионистского понимания… что капитализм врастает в социализм»: