Чтение онлайн

Во-первых, он исходил из того (очевидно, в отличие от Преображенского), что крестьянский спрос на промышленные товары способен приспосабливаться к условиям. Более низкие цены повлекут за собой больший объем закупок и большую общую прибыль. Кроме того, низкие цены ускорят оборот капитала и позволят снизить себестоимость продукции за счет увеличения объема и рационализации производства. И, напротив, предупреждал Бухарин, политика искусственного завышения цен может иметь катастрофические последствия — уменьшит покупательную способность крестьянского рынка, поведет к повторению «кризиса сбыта» 1923 г. и, лишив промышленность ее рынка и сырья, приведет к «промышленному застою». Принятие плана Преображенского означало бы «зарезать курицу, несущую золотые яйца» {680}. Хотя Бухарин однажды заявил, что «было бы нелепостью с нашей стороны отказаться от использования нашего монопольного положения», в середине 20-х гг. он высказывался исключительно за «более дешевые цены в каждом последующем цикле производства», обещая, что источником более быстрого темпа промышленного развития явится не «карательная сверхприбыль», а «минимальная прибыль на каждую единицу товара» {681}.

К этому доводу против высоких промышленных цен он добавлял и другой: «Всякая монополия таит в себе… опасность некоторого загнивания, успокоения на лаврах». Капиталистическая фирма «подстегивается конкуренцией» к тому, чтобы производить более дешево и более рационально. Советской промышленности не хватает этой внутренней динамики:

Указания Бухарина на эту опасность, иногда определяемую как «монополистический паразитизм» и «бюрократическое вырождение», отражали нечто большее, чем просто экономические издержки «бюрократической безхозяйственности». Эти замечания отражали, как мы уже видели, его постоянные опасения, что появится «новый класс». «Хозяйственники — класс пролетарских борцов, но они тоже подвержены человеческим слабостям»,— говорил он Преображенскому. Политика монополистических цен была «фальшивой философией» отчасти потому, что она выдвигала другое мерило, которое позже Бухарин определил так: «Народ для чиновника», а не «чиновник для народа» {683}.

Таким образом, отвечая на решающий вопрос, каким способом должны быть получены фонды для советской индустриализации, Бухарин указал на три источника. Первый — это растущая рентабельность самой государственной промышленности, основанная на расширении сбыта и снижения себестоимости. Второй — новые доходы от прогрессивного налогообложения на процветающие капиталистические элементы: то были доходы, которые оправдывали мягкую политику по отношению к этой прослойке населения. Третий источник — это личные сбережения, добровольно помещаемые в советский банк и кредитные учреждения, первоначально это вклады кулаков-капиталистов, а затем, как надеялся Бухарин, вкладчиками станут и крестьяне с мелким хозяйством. Первые два источника Бухарин рассматривал как «основные источники», упомянув о личных вкладах только мимоходом в 1924 и 1925 гг. {684}. Но к началу 1926 г. он уже подчеркивал такое же большое значение и третьего источника: «Я утверждаю, что одним из крупных путей привлечения добавочных капиталов в дело нашего социалистического строительства является политика концентрации и мелких накоплений крестьянства в наших кредитных, кооперативных и прочих учреждениях». Замечая, что в капиталистических странах буржуазия использует сбережения мелких вкладчиков, он доказывал, что «Советское правительство может сделать то же самое в интересах социалистического строительства» {685}.

Отношение Бухарина к перспективе добровольных вкладов показывает значительное расхождение его программы и программы левых, которые искали способы принудительного изъятия накоплений. Тогда как левые подчеркивали насущную необходимость энергичного вмешательства государства в процесс индустриализации, Бухарин, особенно в середине 20-х гг., имел в виду стихийный автоматический процесс добровольных вкладов в экономику со стороны негосударственного сектора. Помимо экономической осуществимости, эта программа обладала тем достоинством, что частично основывалась на привычных традиционных экономических идеях и практике. (Противники Бухарина заклеймили его идеи, называя их «нашей советской манчестерской школой мысли») {686}. Между тем они легко распространялись и легко усваивались, а это было немалым достоинством, когда дебаты перенеслись в провинцию. Хорошим примером служит резюме позиции Бухарина (в то время — позиция официального руководства), которое он изложил на собрании одной местной парторганизации в феврале 1926 г.

Такова была, следовательно, экономическая программа Бухарина между 1924 г. и второй половиной 1926 г. Она была построена на безоговорочном принятии смешанной экономики нэпа как подходящей переходной структуры, на которой мог развиться социализм. Он рассматривал экономику нэпа как двухсекторную систему, состоящую из общественного сектора (государственный, социалистический, или социализированный — называл он его попеременно) и частного сектора. Общественный сектор включал в себя компоненты, обычно называемые «командными высотами» — крупная промышленность, банки, транспорт, внешняя торговля, и, кроме того, Бухарин включал в него иногда еще два компонента: кооперацию и внутреннюю торговую сеть {688}. Включение кооперации в социалистический сектор было, как мы увидим, позицией, которую Бухарин теоретически обосновал и защитил, тогда как включение внутренней торговли в социалистический сектор зависело от степени его уверенности в относительно успешной конкуренции государственных и кооперативных органов с частными торговцами. Частный сектор охватывал мелкие крестьянские хозяйства, кустарное производство, частную торговлю и другие сферы частнокапиталистической деятельности. Это наводит на мысль, что тенденция Бухарина противопоставлять в качестве двух основных секторов государственную промышленность и крестьянское сельское хозяйство была неточной, потому что экономика, как он однажды заметил, больше напоминает «гигантский социальноэкономический салат» {689}. Однако подобное противопоставление отражало коренную двойственность системы.

Бухарин осторожно указывал на то, что двойственная система начала действовать полностью только в 1924–1925 гг., когда ограничения частного сектора были смягчены. Он пояснял, что с 1921 по 1923 г. разрушенный войной государственный сектор перестал быть уязвимым «оазисом» и стал «решающим фактором в нашей хозяйственной жизни», и это, подчеркивал Бухарин, с каждым годом становится все более бесспорным и очевидным. Хотя Бухарин представлял смешанную экономику как переходную систему, он утверждал, что она долгосрочна и пригодна на «десятилетия» {690}. И в течение перехода к социализму отношения между частным и общественным секторами должны были сохраняться и управляться путем использования полусвободного рынка, чье функцонирование будет меняться по мере осуществления регулирующих способностей государства.

Таким образом, рынок, кроме того, что он связывал оба сектора, распределяя товары и способствуя мобилизации ресурсов, давал Советскому государству возможность получать выгоду от частной деятельности «массы полудрузей и полуврагов и открытых врагов в экономической жизни» {691}. Согласно Бухарину, рыночная экономика нэпа делает возможным «правильное сочетание между частными интересами мелкого производителя и общим делом социалистического строительства». Стимулированием личной инициативы крестьян, ремесленников, рабочих «и даже буржуазии… мы заставляем их объективно служить государственной социалистической индустрии и экономике в целом». Позиция Бухарина по отношению к кулаку («Мы помогаем ему, но он помогает нам») явилась выражением его отношения к частному капиталу вообще. Развитие последнего служило, «независимо от его воли», интересам социализма {692}. В конце концов государственный сектор должен оказаться в выигрыше; благодаря своей большой рыночной конкурентоспособности, эффективности и ресурсам он должен будет постепенно вытеснить частный капитал из торговли и производства. Ниже будет рассмотрен вопрос о том, как представлял себе Бухарин «преодоление рынка посредством рынка»; здесь же важно отметить, что принятие им смешанной экономики и рынка определило его позицию по трем ключевым вопросам, вызвавшим дискуссии: планированию, соотношению роста отдельных отраслей промышленности и темпам самого экономического роста.

Идея планирования с ее обещанием «экономической рациональности» всегда занимала воображение большевиков. Все были согласны, что планирование обладает большим достоинством и желательно, но немногие держались общего мнения относительно его характера и его осуществления {693}. Единый индустриальный план был великой задачей левых, настолько важной, что он объединил несколько различных тенденций внутри оппозиции. Отчасти поэтому, а отчасти в качестве реакции на крайности централизации, которые выдавали за планирование во время «военного коммунизма», Бухарин между 1924 и 1926 гг. часто высказывался по этому вопросу отрицательно. Он высмеивал идею генерального плана, непосредственно навязываемого свыше, предстающего внезапно, «словно deux ex machina», и видел в этом пережиток тех военно-коммунистических иллюзий, которые рассеялись, «когда пролетарская армия взяла Перекоп». Более конкретной была его критика индустриального плана, рассчитанного независимо от рыночных факторов, от спроса и предложения крестьянского сектора; такой план был «немыслим»: «соотношение („сочетание“) внутри госпромышленности определяется соотношением с крестьянским рынком. Тот „план“, который бьет мимо этого соотношения, не есть план, ибо это соотношение и есть база всего плана» {694}. С другой стороны, в основе его позитивных замечаний лежало новое, более глубокое понимание нэпа. «Реальный» и «точный» план мог быть выработан только постепенно, когда государственная экономика вытеснит частную посредством рыночной конкуренции и благодаря росту крупного социалистического производства. Путь к плановой экономике должен быть «долгим процессом». Между тем, однако, Бухарин видел «плановое начало» в государственном регулировании экономики посредством управления ее «командными высотами» и планирования оптовых и розничных цен. И хотя его враждебность к «экономическому футуризму» придавала его размышлениям на эту тему негативный оттенок, общие черты его концепции отразились в предложениях, сделанных им после 1926 г., в большей мере учитывавших планирование. В апреле 1925 г. он объяснял направление подлинного планирования: «Установить пропорции между различными отраслями производства внутри промышленности, с одной стороны, и правильное соотношение между промышленностью и сельским хозяйством, с другой». Обе эти задачи были неразделимы: «Соотношение между отдельными отраслями производства без установления определенного соотношения между промышленностью и сельским хозяйством есть совершенная абстракция, только пустой звук». Планирование, был убежден он, надо начинать с установления этого соотношения, тогда как левые, по его мнению, начинают планирование, «систематически ломая общественно необходимую пропорцию» {695}.

Левые рассматривали планирование как способ стимулирования немедленных и больших капиталовложений в тяжелую промышленность. Программа Бухарина намечала иную форму промышленного развития. Из его убеждения, что массовое потребление является стимулом, а емкость внутреннего рынка определяет пропорции внутри промышленности, вытекала необходимость «приспособления промышленности к крестьянскому рынку» {696}. Это означало, что необходимо начать с развития отраслей промышленности, производящих предметы личного потребления (например, текстильные изделия), с тем чтобы развитие тяжелой промышленности стало результатом этого последовательного процесса. Бухарин доказывал, что жизненность этой формы, которую он также противопоставлял безрассудствам «военного коммунизма», была подтверждена промышленным оздоровлением, достигнутым после 1921 г.: «Начали с подъема самых легких отраслей промышленности, начали с того, чтобы получить товарную смычку с крестьянским хозяйством, через нее стали поднимать легкую промышленность, потом среднюю, и в конце этого процесса дело дошло до основного производственного звена, до производства основного капитала, то есть металла». Он предусматривал и в будущем эту форму балансированного развития, предвидя надежный рост легкой промышленности и продолжительную зависимость тяжелой промышленности от «полной смычки с крестьянским хозяйством» {697}.