Чтение онлайн

– Степан - словно пуповина, связывающая нас с миром, - сказал я как-то Хряпову.

– Угм, - согласился Хряпов, зажигая папиросу.
– Пуповина? Забавно...

– Несмотря на недоверие, которое я временами к нему испытывал, я восхищен, как тщательно он исполняет свои обязанности.

– Слуга как слуга, - сказал Хряпов, и струна тщеславия прозвенела в его голосе.
– А знаете, что в слуге главное?.. Кстати, pardon за любопытство, у вас не бывало лакея?

– Из обслуги имел лишь любовниц, - неуклюже замазал я хряповскую бестактность.

– Ах, извините, Петр Владимирович, это я действительно того... ляпнул, - по-царски великодушно отпустил себе этот промах Хряпов.
– Так позвольте мне продолжить... Самое главное в слуге - это отсутствие фантазии.

– Фантазии?

– Именно. Если я замечу у лакея хоть искру этой черты - пусть ищет себе другое призвание. Лакей должен смотреть зимою в окно - видеть зиму; брать бутылку "Перно" и твердо знать, что это - "Перно"; слышать голос хозяина и помнить, что это - хозяин. Именно - не Иван Иванович, этот старый пьяница и лежебока с дряблым носом в табаке, в халате, любящий бильярд по субботам, а - хозяин. Без остальных эмоций.

– И... и что же, - промямлил я, слегка ошарашенный этой тирадой, по-вашему, у Степана фантазии... нет?

Хряпов слегка задумался.

– Пока не замечал. Но думаю - быть не должно.

– Как это?
– выдавил я из себя.

– Система воспитания... Выучка-с, - охотно пояснил Савватий Елисеевич.
– Видите ли... хм, коли уж пошел этот разговор, я вам кое-что поясню. Как отец мой, и дед, и прадед были купеческого звания, так и степанов род издревле несет печать холуйства. Оно, к слову, и больше ценится... Отец Степана и дед его родились в нашем доме, в нем жили, и в последнюю минуту его же воздухом дышали. Так что у Степана дело легко пошло: с младых ногтей он верность фамилии нашей усваивать начал, свои задачи жизненные постигать...

– И не тянуло его... на другое что?

– Тянуло, как же... В детстве - к другим ребятишкам, естественно.

– И - как?

– Секли, - просто сказал Хряпов.
– Втолковывали, что он - хряповский слуга, по положению своему выше кухаркиных детей и, якшаясь с ними, в своем достоинстве лишь теряет... Так-с вот.

– Внушили?

Хряпов самодовольно пустил струйку дымку. Я полагал, что он кончил, но он, вдохновившись, продолжил далее:

– ...И, конечно, - никакого учения, наук, литературы и прочего баловства.

– Позвольте... Как же... Степан - неграмотен?
– вылетело у меня.

– Абсолютно, - подтвердил Хряпов.

– Как же он сочетает сознание принадлежности своей к лакейской аристократии с тем, что не понимает грамоты?

– А я не знаю, - безмятежно ответствовал Хряпов.
– Полагаю, что ему этого и в голову не приходит, - он меленько засмеялся.
– Напугал я вас, Петр Владимирович, а? Вот, небось, решили, какие они, эти господа крокодилы да и только!.. И не спорьте, сам бы так подумал на вашем месте. И так же ошибся бы. Почему? Поскольку, чтобы судить о слуге, нужно его и м е т ь, знать его психологию, если вам угодно.

– И психология, что же: говорит о том, что...

– Именно, - обрезал Хряпов мою фразу.
– Именно, Петр Владимирович. И знаете что?
– давайте-ка завершим этот разговор. Ей-богу, не лучшая тема. Всё равно: кесарю - кесарево, как говорится...

Мы замолчали. Тема и впрямь была не самая удачная, плезиру особого не доставляла. "Кесарю - кесарево"... Штука известная. Стало быть, Фундуклиди - фундуклидино, мне - моё, и ни пылинки больше, а Хряпову огого!
– его, хряповское. Сурьезная штука жизнь!

Но бог с ним. Это философия. А наше положение - реальность. Значит, Степан - надежная пешка, как утверждает его хозяин. Без эмоций, без ненужных знакомств, без "аз, буки, веди"...

Я успокоился, но следующий день поднес мне неприятный, подозрительный сюрприз. Сначала всё шло, как обычно. Отзавтракали. Помаялись. Отобедали... Поднявшись после обеда в комнату, чтобы предаться пищеварению, я обнаружил, что забыл внизу начатый журнал и выскочил за ним - полистать в сытой полудреме. Сделав несколько быстрых шагов по коридору, я свернул за угол и прямо передо мной расскочились в разные стороны - кто бы мог подумать! Фундуклиди и Степан! Вернее, отскочил встрепанным воробьем толстый грек; Степан стоял важно, точно библейский столп.

– Ба!
– нехорошим голосом воскликнул я (внутри мигом завелась охотничья пружина).
– Какая встреча! Не ожидал... Вы, помнится, любили вздремнуть после трапезы?

В глазах у Фундуклиди забегали юркие мыши.

– Ну да... то есть.. А в чем, собственно....

– Степан, иди, - велел я и смотрел слуге вслед, пока он не скрылся.

– Ну-с, о чем вы говорили с господином лакеем?

– Вовсе ни о чем! Как вы могли!
– выпалил Фундуклиди, ослепляя меня своим враньем.

– Ну-ну... Стало быть, просто в гляделки играли?

– Петр Владимирович, давайте, знаете ли, не будем портить друг другу жизни и нервов.

– Вы что, в Одессе жили?

Грек муторно поглядел на меня.

– Нет. Э... у меня мама из Батума... А почему вы спросили?

– По разговору похоже.

– Агиос о теос!

– Чего вам хотелось?

– Это по-гречески.

– Потрудитесь по-русски.

– Я сказал: "О, господи!"

– Извольте отвечайть без банальностей!

– А почему, собственно, я должен...
– попытался Фундуклиди встать в позу - и вдруг сунул руку в карман, но я тут же оборвал его, как школьника:

– Ну-ка, выньте руку. Живо!

– Да я, собственно, платок...

– Я говорю: жи-ва! (эх, нехрошо получилось, как у городового).

Детектив осторожно вытащил руку из кармана, растопыря пальцы, и пошевелил ими, чтобы мне было видно, что ладонь пуста.

– Вот так. Теперь отвечайте.

– О чем?

– Вы что, намерены меня за нос водить, господин Фундуклиди? по-змеиному прошелестел я, приблизясь к самому огурцовому его носу.- Я своими глазами видел, как вы сговаривались с этим молодчиком... и кое-что слышал, - добавил я со зловещей ухмылкой.

Ах, какую я дал промашку! Не надо было этого говорить! Детский фокус.

– Что, что вы слышали?
– заговорил грек напористо, но еще заикаясь. Ну, ну-ка?

– Что надо, то и слышал, - уклонился я, но разговор уже стал какой-то несерьезный.

Нос у Фундуклиди, было упавший, снова полез вверх, как барометр в степи.

– Ваши необыкновенные подозрения, господин Мацедонский, меня..
– он, очевидно, хотел сказать "оскорбляют", но не решился, - обижают! Я ожидал видеть в вашем лице человека интеллигентного, воспитанного. Увы!