Чтение онлайн

– Собственно...
– пробормотал я.

Однако Хряпов решил, по-видимому, расставить все точки над своей порядочностью.

– Если, скажем, вы, Петр Владимирович, проснувшись раз утром, вдруг решите пойти на биржу да накупите бросовых бумаг - кто будет виноват, что денежки - тю-тю?

– Собственно, - снова сказал я, - я и не думал вас винить, Савватий Елисеевич. Упаси бог!
– решив всё обратить в шутку, я добавил: - И на биржу не пойду: все равно надуют.

Хряпов успокоился, милостиво улыбнулся и наклонил голову.

– Карты-то, господа? Забыли! Еще талию?

Талия вышла какая-то пресная. Каждый думал о своем, Фундуклиди перепутал валета с королем. Под конец, когда все стали тайком глотать зевки, бес снова ткнул меня когтем под ребро:

– Савватий Елисеевич, а сколько вы всё-таки получили на булкинском деле?

Вопрос был против шерсти, но уж сильно томило меня любопытство.

К удивлению, Хряпов на этот раз не рассердился.

– Ну...
– сказал он мрачно, - тыщ эдак... триста... нет, вру, все четыреста.

400 тысяч, почти полмиллиона! Я скривил губы и покачал головой. Фундуклиди перестал разглядывать ногти и приоткрыл рот, оглушенный цифрой.

– Простите, Савватий Елисеевич, - сказал я.
– Может быть, я вмешиваюсь в область сугубо тайную, но - неужели столько стоили дом и имущество, что пошло с торгов?

– А почему бы нет?
– сказал Хряпов.
– Булкин собрал блестящую коллекцию картин. Правда, не очень старых, недорогих. Маковский, Рябушкин... Я храню их в банке. У него была и коллекция саксонского фарфора, которую я, правда, продал. Не люблю идиллических амуров, пастушек и стариков с раскрашенными щеками. Вы видели у меня в кабинете над столом "Закат над морем"? Это тоже его - Булкина... Я оставил ее, потому что она мне очень понравилась... А кроме того, не забывайте, что две булкинские мануфактуры тоже отошли мне. Так что, назвать точную цифру я затрудняюсь.

– М-да...
– сказал я, подавленный. Мне даже не хотелось вспоминать свои мечты о пузыре с плохим шампанским и о лубочных вечерах в подтяжках на диване. Это были грезы сопливого мальчишки о засиженном мухами леденце. Такие вот, как Хряпов, сами дирижируют своей жизнью и желаниями. Захотел спас Булкина, захотел - затоптал его и десяток других. Захотел - и плюющийся паром локомотив потащит тебя сквозь швейцарские туннели в Ниццу. Захотел - и в шкафу завелся фрак с кавалерией через плечо. Назваться министром, губернатором... А у других в оркестре лишь пиликает скрипка нищеты, и свирелям надежд никак ее не одолеть...

Когда мы расходились почивать, Хряпов задержал меня за руку и показал на картину довольно неприметно висевшую в углу над буфетом.

– Тоже его, Булкина.

Это было полотно небольших размеров, написанное в темных тонах. Две парусные лодки с убранными парусами. Волны вокруг... Сюжет, в общем, обычный. Но в этом отсутствии затейливости, в неуклюжести лодок, в непривычной некрасивости моря скрывалась настоящая сила. Эта немая сила резко входила в память и оставляла там и море, и лодки, и их старые обветренные мачты.

– Ну как?
– спросил Хряпов весело.
– Ничего, а? Хе-хе...

Я покачал головой.

– Да. Очень здорово. А чья это?

– Булкинская, я же говорил...

– Я имею в виду художника.

– А-а...
– Хряпов вперил глаза в картину.
– Не помню. Какой-то француз... или итальянец.

– Ну да, - сказал я.
– Ясно...

Ясно, зачем ему знать художника, если он держит картины в банке, подумал я. Это ведь - ка-пи-тал! Может, Булкина он из-за картин и угробил... Хотя, наверное, всё-таки из-за мануфактур...

Я снова посмотрел на картину и на миг пожалел Булкина. А впрочем, все они - Хряповы, Булкины - одного поля... Интересно, прежний хозяин тоже хранил картины в сейфе?... "Какого-то француза..." М-да...

– О чем это вы задумались, Петр Владимирович?
– спросил Хряпов.

– Так...
– сказал я.
– Ни о чем. Хорошо нарисовано. С талантом.

– Потому и держим-с!
– отозвался Хряпов.

15.

Иногда мне казалось, что произошла ошибка, что человек с фамилией Булкин не может быть злодеем.

Слово "булка" связывалось у меня с толстым розовым мальчиком с рекламного листка московского царя кондитеров Филиппова. Злодеями могли быть Мацедонский, то есть я, Фундуклиди, Буз; совсем ужасно звучало: Хряпов.

Я повторял вслух: Булкин, Булкин...
– и слово было теплым, мягким, добрым. И тогда мне представлялся небрежный пухлый господин, способный на единственное преступление: уничтожение тортов и паштетов. Воображение меняло виды: господин Булкин с салфеткой; господин Булкин, отдувающийся после пяти шагов по скверу; господин Булкин, подремывающий в кресле. Горничные хихикали за дверью над моим Булкиным, конопатый сын крал у него гривенники из карманов, последний замусоленный приказчик из щелястой лавки обзывал его за глаза "балбесом" и обидным народным словом "тютя"...

Бесплотные воздушные картинки кончались, и Булкин снова становился угрозой, символом отвратительного убийства, электрическим полем, намагничивающим проволоки наших нервов.

16.

Васька появился через пятнадцать дней.

В тот день Фундуклиди, который, закалив сердце против наших насмешек, несколько раз из-за занавески внимательно осматривал улицу, громко сказал что-то по-гречески, а потом - себе под нос:

– Опять он здесь...

Мы с Хряповым передвигали шахматы, разыгрывая французскую защиту.

– Вы о ком, Михаил Ксантиевич?
– спросил Хряпов, посылая ладью на Е-6.

– Крутится целый час уже... в плаще и кепи, - сказал детектив.

– Бросьте, Михаил Ксантиевич, вечно вы всех подозреваете!.. Помните пьяного извозчика?

Пять дней назад Фундуклиди забил тревогу, когда у ограды хряповского особняка остановилась пролетка живейного извозчика. Грек в это время, отодвинув край плотной шторы, как раз обозревал ту часть Вселенной, что открывалась из окна гостиной. Увидев, как хозяин пролетки слезает с козел и направляется к чугунным копьям решетки, Фундуклиди поднял настоящую бурю. Мы бежали, бросив приятный отдых, и каждый ощущал бьющийся в кармане о бедро тяжелый револьвер. Между тем, возмутитель спокойствия нетвердым шагом приблизился к ограде и, воровато оглядевшись, стал в сумерках мочиться через прутья на газон.

– Помните извозчика?
– снова сказал Хряпов, и я позволил себе улыбнуться.
– Неужели вы хотите заставить нас снова наблюдать подобную картину?

– Напрасно вы смеетесь, господа, - сказал Фундуклиди.
– Я...

– Жестоко, жестоко...
– продолжал журить Хряпов.

– Да нет же!
– сказал Фундуклиди, закипая, и снова фыркнул что-то на греческом (даже глаза его вроде бы сверкнули).
– Вон он... Вон ходит! Типичный соглядатай!

– Ну уж... Так уж и соглядатай?