Бульварный роман
Шрифт:
Опять минуло время Сатурналий:
Пора из пушек лить колокола,
Жить, под собой не чуя помела,
И узнавать фамилии в журнале.
Как старый клест, рассматривая шишки,
Я в них предпочитаю семена.
Но мне знакомы только имена,
И снова я готов в приготовишки.
Но кто к моим губам подносит палец?
Ужели рядом шарит нивелир?
Двух-трех еще приветливых квартир,
Молчи, молчи, пугливый постоялец.
1986
Есть новости из жизни черепах:
В их панцирного вида черепах
Текут такие медленные мысли,
Как будто разновидность черепах.
Еще от них отскакивают камни.
Иные, если точно рассчитать,
Травмируют серьезно окружение,
Которое является мишенью
Для, собственно, метания камней.
Теперь читайте следующий номер:
Они служить по двести с лишним лет
Способны, словно лезвие «Gillette».
И, говорят, способны к размножению.
1986
Шутим наотмашь – не даром, что щеки пунцовы -
Ширим размах закаленных в бою кулаков.
Будто не ходят зимой поезда в Одинцово?
Мертвый зверек на затылке – и буду таков.
Выйду на месте, пройду заметенным перроном.
Снег прибывает на все запасные пути.
Город под снегом белее, чем Крым под Бароном.
Это не важно, а важно – до леса дойти.
Вам не случалось в обличии красного зверя
Под наведенным стволом на охоте бывать?
Словно любимая женщина хлопнула дверью:
Силишься крикнуть, да более некого звать.
Я-то связной между вами. Слепая мембрана.
Слушаю, кто на сегодня у вас не в чести.
Город под белой чалмой как ревнитель Корана.
Это не важно, а важно – до леса дойти.
1986
Когда судьба взимает недоимки,
Готов я, вновь не помня ни о ком,
Кормить зверье зимою на заимке
С язвительным и скучным лесником.
Ночной порою желтые колючки
Под щелканье растопленной печи
Считать в окне, как гроши до получки
Служивые считают москвичи.
Иль, скинув лыжи, заново забраться
В соломенные, ветхие кресла,
Да слушать от хмельного домочадца,
Как их судьба по-своему трясла:
Про цветики всесильного Ягоды,
Про ягодки последующих лет…
И, устыдившись собственной невзгоды,
Купить один до города билет.
1986
Время терпит. Я иду согбенный