Чтение онлайн

Я послушно, как бы в шутку, вперился в ее небесные очи.

И утонул в них.

Я перестал дышать, мое сердце прекратило биться, в моей голове рассыпались выгоревшим фейерверком все мысли. Остался только ее аромат, тепло ее кожи, щекот ее волос, желанный перламутр ее губ.

Должно быть, между нами не просто проскочила искра — вспыхнула полноценная вольтова дуга. Потому что тетя Оля тоже замолчала на полуслове, ее глаза сделались еще больше, еще бездоннее, а губы почти касались моих.

…Я уже не тонул, я падал в сияющую бездну, куда стремился всей душой и откуда не желал возвращаться. Каждая клетка моего тела кричала от сладкой боли. Это не с чем было сравнить. Воздух стал вязким, упругим, как вода. Преодолевая его сопротивление, она взяла меня за руку, с силой прижала мою ладонь к своей щеке. «Н-н-нет… — вдруг сказала она с трудом, сквозь сжатые зубы. — Нет, нет, нет…» — «Почему?!» — попытался спросить я, но для того у меня не было ни тени дыхания. Она продолжала повторять то же слово, словно забыла все другие, или пыталась защититься им, как заклинанием, но наши руки уже сплелись, а тела устремились навстречу, разрывая последние оковы здравого смысла…

Не было ничего этого. Просто мне хотелось, чтобы так было. Но ничего не случилось. Ровным счетом ничего.

Она прикрыла глаза, отстранилась, спокойно закончила фразу:

— …тетушке, которая намного старше тебя и несравнимо мудрее.

И продолжала дальше говорить какие-то незначащие пустяки в обычной своей иронической манере. А я кивал, поддакивал, пытался осмысленно реагировать на ее слова, но думал все о том же, и вновь и вновь переживал, что у нас не сбылось, просто не могло сбыться и никогда уже, как видно, не сбудется.

Моя жизнь разделилась на две половины. Одна, открытая, публичная, проходила, как и полагается, на глазах у всех и заключалась в ежедневных занятиях, болтовне с друзьями-подружками, фенестре и купаниях. Другая была отдана Гатаанну Гайрону.

Он появлялся в Алегрии дважды в неделю — во вторник и пятницу. Занимал свободный столик в одном и том же кафе на приморском бульваре — «Пульпо боррахо», что переводилось как «Пьяный осьминог»; кроме названия, ничего примечательного в этом заведении не было: подавали свежее пиво, свежих креветок и любые «тапас», какие только взбредут на ум. Брал себе пиво, сыр и оливки и заводил на настольном видеале ленту новостей. Уж что он там находил занятного, можно было только гадать. Еще более удивительным было то, что никто не обращал на него внимания. Да он ничем особенным и не выделялся, как и сама кафешка, в которой мы встречались. Казалось, он даже делался ниже ростом. Обычный пожилой иностранец, каких здесь полно. Шутки шутками, а в первый раз я его не узнал, и прошел бы мимо, кабы он не окликнул меня по имени. По моему земному имени: «Hola, Sevito». А уж когда я, донельзя смущенный своим промахом, присел к нему за столик, он снял темные очки, взял меня в прицел желтых мигалок (правильнее сказать — немигалок) и без намека на иронию почтительно приветствовал: «Гья-татьеруа, янрирр Тиллантарн».

Это были самые странные часы в моей жизни. Часы, проведенные в обществе инопланетянина. Чужака, словно в фантастическом ужастике, принявшего человеческий облик, но подо всей этой нарочито обыденной оболочкой, как под маскарадным прикидом, остававшегося абсолютно иным, непонятным существом, которое думало не так, как я, и не о том, а как и о чем оно думало в реальности, я мог только угадывать, и в меру сил стараться не быть съеденным. Абсурда ситуации прибавляло то обстоятельство, что я сам был в точности таким же чужаком, как и он, только, если угодно, навыворот. Я был человеком в теле чужака. И тело это было мне явно великовато.

Мы начинаем наши беседы за столиком «Пьяного осьминога» с каких-нибудь безделиц.

— Мне нравится этот ветерок с моря, в особенности его аромат. У нас, на нашей планете Гхак-эннаск, нет таких ласковых морей, и вода не такая зеленая, точнее — вовсе не зеленая, а лилово-бурая… наши этнолингвисты строят предположения, что именно цвет водного покрова, каким он виден из космоса, и послужил названием всей нашей расе… а вкус этой жидкости трудно описать в словах человеческого языка. Все дело в минеральном составе океанского дна. Верите ли, янрирр, я могу пить вашу морскую воду полными бокалами. Потому что в сравнении с нашей водой она ласкает нёбо, как это пиво. Хотя пиво нравится мне не в пример сильнее. Создатель Всех Миров был куда более благосклонен к вашей расе, нежели к нам. Кстати, вы позволите обращаться к вам по имени? Это упростило бы наше общение, сэкономило бы нам какое-то время, которое мы могли бы употребить с большей пользой, и ни в коей мере не послужило бы умалению вашей личной чести и чести вашего великого рода…

— Ничего не могу предложить вам охотнее, маарари.

Гайрон отвечает короткой усмешкой, за которой старается скрыть легкую тень тщеславия. Ему нравится, когда я называю его учителем; мне это не стоит никаких усилий. Кем же я был на самом деле, или чем таким особенным был мой род, что возможность сделаться моим наставником внушает этому пожилому эхайну такую гордость? «Кто ты такой, Северин Морозов?» — спрашивала меня тетя Оля. Что ж, надеюсь, скоро я получу ответ. Но, как истинный разведчик, я не стану задавать его в лоб. Я дождусь, когда мой оппонент проговорится… Елки-палки, все же приятно перед лицом настоящего, неподдельного шпиона сознавать себя таким же шпионом, как и он, и вести с ним дуэль на равных. Ну, почти на равных… ну, хотя бы помечтать…

— Не желаете ли прогуляться, Нгаара?

Погруженный в мысли о тайне своего происхождения, не сразу соображаю, что Нгаара — это я.

— Готов следовать за вами хотя бы в адское пламя, маарари.

— Вам нет нужды разбрасываться подобными клятвами, Нгаара. Однажды может статься, что ваши слова обретут особенный вес, особенную значимость, и каждое из них будет воспринято буквально. И тогда вам придется держать ответ за свои речи, а цена может быть чрезмерно высока, и даже соразмерна вашей жизни. В этом одно из отличий людей от эхайнов. Люди, во всяком случае подавляющее их большинство, привыкли играть словами и разбрасывать их вокруг себя, как конфетти. Они неосознанно отделяют слово как набор звуков или графических символов от скрытого в нем смысла. Люди — признанные мастера жонглировать словами, ни одному эхайну в этом их не превзойти. Наверное, поэтому юмор, порождаемый словесной игрой, но ни к чему не обязывающий на смысловом уровне, в особенности присущ вашей расе и практически недоступен нашей. Что будет, если я попрошу вас следовать за мной в это самое адское пламя прямо отсюда, янрирр?

— Не собираюсь забирать свои слова обратно… — бормочу я.

— Слышу голос эхайна, — удовлетворенно говорит Гайрон. — Эхайн не отступит от своих клятв. Но человек, которым вы являетесь не в меньшей, а то и в большей степени, наверняка подсказывает вам в эту самую минуту: не верь эхайну, это же игра такая, он тебя испытывает.

— И что вы на это возразите?

— Конечно, испытываю. Кто я такой, чтобы требовать от вас исполнения ваших клятв, тем более что они — всего лишь дань вежливости? При всей схожести наших культур… сейчас я имею в виду культуры Эхитуафла и Гхак-эннаск… мы все же вкладываем различные значения в одни и те же ритуалы. Вы, Черные Эхайны, гораздо многочисленнее нас, и вы можете себе позволить словесные игры. Вам следует помнить, Нгаара, что существует три больших расы Черных Эхайнов, которые к настоящему времени составляют двести шестнадцать народов и племен, с собственным языком и своей вполне сложившейся культурой. Кстати, ваш народ называется кементари… Эхойлан — всего лишь инструмент межнационального общения, как интерлинг на Земле. Что в сравнении с этим разнообразием Лиловая Рука?! У нас деление на этнические группы выглядит условным и даже искусственным, чтобы все усложнить по образу и подобию старших Рук, а все существующие языки и наречия происходят от одного и того же протоязыка гхакка, который даже наши лингвисты вынуждены признать диалектом старого континентального эхойлана. Мы всего лишь удачливые колонисты в четвертом поколении. Нам повезло немного сильнее, чем той же Зеленой Руке, о которой почти никто сейчас и не вспоминает, или Желтой Руке, которая прозябает в своей звездной системе, едва сводя концы с концами, не имея никакого влияния на политику Эхайнора, потому что все жизненные силы без остатка уходят на борьбу за выживание нации, и тут уж не до космической экспансии, не до вызова такой чудовищной галактической силе, как человечество… Поэтому, если рассуждать о личной свободе, вы, Черные Эхайны, более близки к людям, чем мы. И я ни на один миг не позволю себе забыть, где место настоящего Гайрона перед лицом настоящего Тиллантарна.

Проблема в том, Нгаара, что я Лиловый Эхайн, а вы — Черный. Я могу сколь угодно долго наставлять вас, но точность моих наставлений будет примерно такова, как если бы японец рассказывал кельту, выросшему среди индейцев, о европейской культуре. Есть полное представление, но никогда не будет полного понимания. Может быть, я сгущаю краски, но культура Эхитуафла лишь немногим ближе моей душе, чем вашей. Кое-что я не разделяю, что-то мне претит. И хотя для меня большая честь быть вашим учителем, но ощущение моего несоответствия этой высокой миссии не оставляет меня ни на миг.

Возьмем хотя бы ваши родовые медальоны. Вы, должно быть, думаете, что это всего лишь никчемная безделушка или, на худой конец, что-то вроде личного номера, как в архаичных армиях, где личность воина низводилась до уровня пушечного мяса. На самом деле этот медальон — он называется «тартег», — играет существенную роль в системе родовых отношений. Он содержит уникальную информацию о своем обладателе, о его роде, и выполняет не столько роль удостоверения личности, сколько ключа, отпирающего самые потаенные родовые двери. Привилегия носить тартег даруется вместе с аристократическим титулом. Тартеги не штампуются, не пекутся, как пирожки. Раньше их изготавливали вручную лучшие мастера, и это было высокое искусство, да и сейчас в их производстве на последних этапах участвуют человеческие руки, которые наносят на тартег индивидуальные коды. Запомните, Нгаара: где-то на Эхитуафле есть дверь, которую сможет открыть только этот тартег. Ваш тартег.