Чтение онлайн

— Во всяком деле,— подтвердил Пронин.

— Вошел в село Шонгуты, вижу — старуха стоит у крайней покосившейся избенки, колотит хворостинкой по земле. «Здравствуй, бабуся! Чего это вас пуста, нее окна заколочены?» — «Уехали сыночек, все!» - «Куда уехал?» — «Бают в Грозный, да в Баку, нефту качать Вот Гладковы — Коська и Мотька, да и Подгусловы все, да и Ивана Маркелыча, так того стражники кудай-то посадили... Ну, и мало народу в нашей улице осталось». Вот, думаю, тут и попробую свой способ... «Бабуся!» - «Горе у меня большое...» — «Какое батюшка?» — «С богомолья мы шли с другом, а он дошел до вашей деревни да помер». - «Как это он, батюшка, в дороге-то?» — «Вот так, бабуся, захворал горячкой, да не говоря ни слова, взял да и умер>, — «Далеко ходили-то?» — «На Афон, бабуся». — «И с чего это на вас прихоть такая нашла, здесь разве бога нет?» — рассердилась старуха. «Да ведь как же, бабуся каждому охота душу в рай проводить».
– «Эх, родной, да разве нам достанется рай, чай богачи давным-давно все райские пачпорта расхватали». Вот думаю: «Здорово, а я и здесь без пачпорта околачиваюсь».

— Узнает урядник, он тебе покажет райские пачпорта... — не вытерпев, сказал Пронин.

— Ты что ли донесешь?

— Нет. Зачем? Я к примеру сказал.

–  Ну, тогда слушай. «Как же хоронить-то будешь?» - спросила старуха. «Не знай, — говорю — бабуся, вот и сам думаю, может быть, миром помогут». — «Вряд ли, батюшка», — безнадежно покачала головой она.
– «А хороший-то какой земляк, да и такой добрый, что и слов сказать не найдешь...» — «Есть ли у тебя деньги-то?» - «Какие, бабушка, деньги, вот грошика ломаного нет». — «Чем же тебе помочь?» — «Да хоша бы холста дала на саван, да опять и рубаха вся худая, если схоронить в чем есть, бог-то, наверное, обидится, он не любит рваных-то принимать». — «Ой, батюшка, как же быть?
– забеспокоилась старушка.
– Все, батюшка, будем там, все!» — «Правильно, бабуся, все туда уйдем» - «Ты подожди-ка тут», — старуха, скрючившись, полезла в лачугу. «Как звать земляка-то?» — вылезая из лачуги, спросила она. «Митрофаном, бабуся! Шапкин фамилия». - «Упокой душу раба Митрофана, — крестилась старуха, подавая сверток холста. — Да вот, батюшка, зайди-ка тут, — показала хворостинкой на большой кирпичный дом. — Лавочник живет, он, може, деньгами даст? Наш батюшка, окромя денег, ничего не берет». — «Значит, говорю, денежку любит?» — «Ну и любит, ой, как любит»,— качала седой головой старуха, «Ну, спасибо, бабуси, твоя молитва дойдет до самого бога, и моему земляку будет полегче на том свете».

Поблагодарил я старуху, иду дальше, думаю: «Ничего дело пошло...» К богачу в кирпичный дом я не зашел, знаю, что ни богач, то и скряга, выжиrа...

Пронин покосился на Трофима, поерзал на скамейке, но смолчал. А Трофим продолжал:

— С радости ли, что мое дело пошло хорошо, и на заметил, как затесался на поповский двор. Только успел захлопнуть за собой воротцы, как, оскалив длинные клыки и рыча, вцепилась в меня поповская собака. Я ее утюжу, а она меня рвет, только клочья летят. Из-за двери выскочил поп, с сеновала спрыгнул работник, растащили нас. Я кричу: «Что вы, отец духовный. Такую свободу собаке дали? Она человека жрет, а вам и горя мало... Нет на вас божьего-то благословленья... У меня вот одна эта хламида, а погляди, как ее твоя стерва исполысонила? Да и половину пупка оттяпала. А я по глазам вижу, что она бешеная... Сейчас пойду к дохтуру да к уряднику, они найдут управу на ваших собак...» Тут поп оторопел, видит — моя берет. «За укус пупа я, говорит, уплачу тебе красненькую. Хватит? А что твои облачения порвала эта тварь, так ведь она глупая. Я тебе подарю старый подрясник. Он еще довольно крепкий. Ну, идет что ль?»

Думаю: «Черт с ним, с пупком, а десять рублей все-таки деньги подходящие, к тому же и подрясник». Согласился. Когда поп расплатился со мной, напялил я подрясник на свою рванину, тут он и взял меня в оборот: «Зачем ты во двор залез?» Я говорю: «Насчет покойника хотел поговорить». — «Какого -покойника?» — строго спросил он. «Да вот, говорю, с другом мы шли с заработков, а он дошел до вашего прихода да и умер». — «Как это вдруг умер? — еще строже закричал поп. — Значит, в одночасье, не исповедан, не причащен? Это дело нешуточное с грехами-то хоронить... Да и грехов-то, наверное, целую копну набрал...» — «Все мы, говорю, грешны, батюшка». — «То-то грешны, а в церковь вас палкой не загонишь, рожи не перекрестите в христов день. Четвертной билет за такого покойника, и ни гроша меньше, а если с панихидой да с выносом, так и полсотня». — «Куда уж нам, батюшка, с панихидой, нельзя ли как попроще...» — «Нет, нет! И не думай! Да ты что, смеяться пришел надо мной со своим покойником?» — А тут, на наш шум, народ начал у двора собираться, на забор лезут, заглядывают. Поп видит — дело неладное, начал выпроваживать меня: «Иди, иди с миром».

— Вот так, Митря! — Трофим хлопнул широкой ладонью по коленке Пронина. — Теперь помянем раба Митрофана. А ты говоришь — украл. Нет, брат, я все честно...

— Ну, а где схоронил? — спросил Пронин.

— Кого это?

— А Митрофана.

Трофим задумался.

— Вот теперь я и не пойму, дурак ты, что ли? Ну, да ладно, прощавай! Идти надо, поминки налаживать. Пойдем, если хочешь, и тебе стакан поднесу.

Трофим, размахивая широкими рукавами, неторопливой походкой пошел в кабак.

Глава десятая

Пронин, проводив Трофима, поскорее спрятал холсты и вернулся на скамейку. Солнце зашло за гору, на пронинский дом и речку легла тень. Трофим своим рассказом расстроил Пронина. «Райские пачпорта» не давали ему покоя. «Дойти бы к уряднику. Да больно зубастый черт, как бы и в самом деле не выболтал про иконы...»

В это время подошел Припеков.

— Добрый вечер, Митьша! — сказал он и, присаживаясь рядом с Прониным, положил на скамейку утюг, железный аршин и большие портновские ножницы. Скучаешь?

— Да нет, сижу отдыхаю.

— Устал, ничего не делан? — улыбнулся Припеков.

— Как ничего? Вон щепы сгребал.

— Все что ли закончили плотники? — полюбопытствовал Припеков.

— В избе-то все, только в сарае крышу осталось покрыть.

— Когда ж думаем обзаводиться бабенкой?

— Да надо бы.

— Я и сам вижу, что надо... Только вот больно ты неповоротливый.

— Как? Я сказал, что женюсь, но теньковскую не возьму.

— Что так? — выпучил глаза Припеков.

— Не люблю. Здесь все бездомовки, вот и трясут косами до седого волоса. А у меня хозяйство.

— Бо-ольшое у тебя хозяйство, — согласился Припеков, А сам подумал: «Подожди ж ты, все равно окручу, я и не таких видывал, отца родного женю, а тебя — тьфу, и не почувствуешь».

Припеков был в этих краях ходячим портным, все деревни по окружности знал наперечет: где жених, где невеста, сколько приданого заготовлено, — все было ему известно. Отец так о нем говаривал: «Вот у меня Андрюшенька — это сынок, соберется в отходный, говорит: «Дай, тятя, рубль на дорогу». Ну как не дашь, родной ведь. Проходит все лето и рубль не израсходует, несет обратно: «На-ка, тятя, рубль-то, не довелось истратить». Золото, а не сынок».

— Ну, как же теперь, Митрий, куда идти невесту тебе промышлять? — не отстает Припеков.

— Да сходи, пошарь где-нибудь поблизости. Ты ведь много ходишь по деревням, знаешь. Можно в Переведенцы, в Криковку съездить.

— А если в Буртасы? — вопросительно посмотрел тот на Пронина, намереваясь втереть ему свояченицу.

— В Буртасы не надо, они тоже как теньковские...

— Ну, тогда завтра утречком я в Криковку тряхну. Хорошо?

— Ладно, — нехотя мотнул головой жених.

Через два дня Припеков сидел за столом у Пронина. На столе стояла бутылка водки под белой головкой, глиняная плошка соленых огурцов.

— Ну, за успешное дело! — стукнув донышком стакана о край пронинского, сказал Припеков.

Выпили. Припеков крякнул и, похрустывая огурцом, стал докладывать.

— Нашлась ведь, едят ее мухи! В Криковке! Да такая девка, что и во всей округе одна только. Наши теньковские перед ней просто тряпичные матрешки... Звезда, а не девка! Вот сам увидишь. Косы, брат ты мой, такие черные да длинные, что твои смоленые кнуты. И это все в порядке... — растопырив пальцы около груди, показал Припеков. — А взглянет да глазом поведет, так прямо оторопь берет...

— Разве один глаз-от? — насторожился Пронин.

— Нет, зачем, два.

— А как зовут, спросил?

— Акулина Петровна Синичкина! Богачи на всю округу... Ну и девка! Царица!..

— А не спрашивал насчет хозяйства. Как она?

— Все узнал: и хозяйство ведет, и делать все умеет, лучше ее нигде не найдешь.

— Мне бы только по хозяйству...

— Вот, вот, самая хозяйственная... Ну, когда ж мы с тобой сватанем? Эх, запируем на славу... — И подвыпивший Припеков пошел отчеканивать чечетку на новом пронинском полу, припевая: