Чтение онлайн

Как часто говорил он эти страстные слова молодым девушкам, уверенный, что они затрепещут, как под прикосновением ласки".

Все это еще довольно безобидно. В другом романе – "Советы холостякам и помолвленным" – Прево замечает:

"Я знаю, что в Париже, в этом мире праздности, мужчины и женщины ведут такие разговоры, за которые студента исключили бы из университета".

Было бы неправильно предполагать, что женщины – недостойные партнеры мужчин в подобных дуэтах, хотя они и выражаются, естественно, скромнее. Одна опытная дама признается:

"Я всегда умела обращаться с мужчинами. Мне доставляло удовольствие волновать его (молодого человека), так как он был только полумужчиной. Думаю, что так чувствуют многие сластолюбцы, когда разжигают невинную девушку".

Это взаимное разжигание достигается, естественно, не одними только словами, а, как известно, более или менее откровенными ласками, поцелуями, удовлетворением обоюдного эротического любопытства, ради чего отыскивают и находят сотни случаев. В обществе таким интимностям в особенности благоприятствует танец. Мужчина, не умеющий использовать подобные случаи, часто считается дурачком, которого настоящая женщина может только презирать.

Как флиртуют девушки из хорошего общества в Берлине, подробно описано в четвертом письме уже цитированной "Русалочки" Каленберга. Это письмо, кроме того, подтверждает вышевысказанную мысль, объясняющую флирт как суррогат отсутствующих в условном браке эротических радостей.

Герберт Грендаль пишет своему другу Ахиму фон Вустро: "Приключение начинает меня интересовать более с психологической, чем с личной точки зрения. Так далеко я уже ушел вперед. Впрочем, в этом виновато ремесло, привычка к анализу. Итак: в среду получаю изящное розовое письмецо, почерк гимназистки, крутой, манерный, капризный. "Милостивый государь! Ждите меня завтра в это же время. Приду одна. Ваша Ж.". Открываю сам. Это усиливает таинственность и доказывает внимательность и нетерпеливость. Она стоит передо мною в темно-синем платьице, вся красная. Я ее, конечно, поцеловал на этот раз. Ты знаешь, на мой взгляд, поцелуи – искусство. Есть люди, которые этого никогда не поймут. Например, ты! В поцелуе – все: вопрос, утверждение, граница. Вся будущая любовная мелодия в виде легкой, тихой прелюдии! Она не протестовала, особенно не отвечала, но стояла тихо. Сердечко билось, готовое разорваться, наполовину от страха. А вдруг кто-нибудь увидит? Я успокоил ее: "Этажом выше живет фотограф, вы могли бы пойти наверх, если бы встретили кого-нибудь на лестнице. Из спальни есть выход и во двор. Мартын молчалив, как могила". Она обо всем этом и сама подумала. И мило позволила поцеловать себя еще раз.

Потом зашла речь о моральных гарантиях. "Надеюсь, ты обо мне не плохого мнения, если я пришла ради "этого". Скажи: нет. Не правда ли: нет! Я пришла просто потому, что читала твои романы, да и дома такая отчаянная скука, а ты такой милый". Я отвечаю: "Конечно нет!" И целую ее белую шейку докрасна, кусаю ее ушко. Какие грудки, белые, упругие и сладкие, как две половинки яблока! А что за шейка! А ручки, которые обнимают крепко-крепко, тонкие, мягкие, неразрывные, как шелковые нитки. В ее голосе трогательные детские нотки, призывы и жалобы. Голос сирены! Я придумал для нее и имя: "Русалочка", имя удивительно подходящее. Оно прекрасно характеризует ее жанр, ее характер – сластолюбивый, плутоватый, созданный для любви, ни к чему в сущности не способный. С рыбьим хвостом! Холодным, как лед! Такова она, несмотря на свои клятвы в любви. Слишком уж гладко у нее выходит: "Как я тебя люблю, Герри! Ужасно я тебя люблю! Ты – единственный, милейший, другого такого нет на свете". И все-таки выходит это у нее очень мило. При этом ни одного громкого слова, ни одного некрасивого жеста, всегда настоящая маленькая дама, чистенькая, беленькая, воздушная, хрупкая.

Она расспрашивает меня о моих приключениях. В этом отношении она ненасытна. То воображение маленького чудовища, которое ищет удовлетворения: насилие, кровосмешение, противоестественная любовь – все ее интересует. Вся мировая история, все искусство, половина религии для нее только в этом. Все это она знает, помнит. И в этой ее поразительной односторонности есть что-то импонирующее и страшное. Все подробности моей холостяцкой квартиры занимают ее, безделушки, слуга, bric-a-brac (старье, хлам. – Ред.). А в промежутках мы целуемся. Шампанское не производит на нее никакого впечатления. Для этого она слишком субтильна, слишком неестественна. Она только играет, как котеночек. Я целую ее, глажу, прикасаюсь к ней. И вдруг движение точно извивающейся змейки, страх перед болью, перед ребенком, перед потерей возможности выйти замуж. И вдруг она становится деловитой. "У нас нет состояния. Эльза и Дада тоже вышли замуж". О браке она думает без всяких иллюзий. Брак – это то, что диктуется благоразумием, это материальная обеспеченность. Быть может, она даже будет верной мужу женой. Да и можно ли их особенно осуждать?

Ложное, неестественное воспитание, вечное скрывание и секретничанье! На что они могут рассчитывать? Выйти за человека, неспособного действовать на них возбуждающе, за человека, которого к тому же не они сами выбирают, который купит их так же грубо, как любую кокотку. Удивительно ли, если они хотят до брака немного опьяниться пеной от шампанского! И как умно поступает она при этом, совершенно инстинктивно! В ее головке нет мозгов даже на десять пфеннигов, она совершенно необразованна, настоящая дама из гарема. И, однако, такая маленькая гусыня инстинктивно знает: "Вот кого мне надо. Он знает толк в любви, il salt aimer" *. "А если узнают!" – вот ее единственное опасение, единственный сладко-жуткий страх. И она принимается посмеиваться над глупыми людьми, над папой и мамой, над прохожими на улице, которые не знают, что она здесь одна, в квартире распутного холостяка. А что я такой, в этом она глубоко убеждена. "Ты такой безнравственный!" В ответ я ее целую, а она обвивает мою шею своими ручонками, называет ангелом, любимым, сладким и клянется, что вечно будет любить меня. Ах, эта маленькая каналья! Все они такие! Достойной удивления остается одна только неизменная глупость мужчин, вера в чудо, вера в то, что ты, мол, единственный, с которым случается это чудо".

Почему замужняя женщина флиртует, в чем заключается для нее наслаждение флирта, почему она флиртует с возможно большим числом мужчин, – все это хорошо объясняет героиня в "Браке Жюлиенны" Марселя Прево:

"Кажется, мы, женщины, все очень любим глядеться в зеркало. Взгляд на наше лицо говорит нам: "Ты, право же, недурна, маленькая Жюлиенна". Выслушивать такие слова очень приятно. Но еще приятнее было бы, если бы такие слова говорило само зеркало, не правда ли? Так вот: флирт и есть не что иное, как говорящее зеркало. У меня такая масса зеркал, что я могла бы ими наполнить целую галерею. И они говорят мне это одно громче другого!"

* "Он умеет любить". Ред.

Замужняя дама флиртует, конечно, не только ради этого но и потому, что мужчины говорят ей и другие вещи, которые приятно выслушивать, потому, что в высшей степени пикантно испытывать сладострастное волнение лицом к лицу со многими мужчинами, и потому, что не менее пикантно – мы уже привели выше подтверждающую эту истину цитату – эротически разжигать мужчин.

Молодая дама начинает поэтому флиртовать как можно раньше. Многие знатоки и критики современного общества утверждают, что ныне даже множество флиртующих девушек доходят во флирте часто до последних границ, а что мужчина всегда охотно идет как можно дальше, это, кажется, не нуждается в особом доказательстве. Все позволено, решительно все, только "не то". Другими словами: проблема флирта состоит в том, чтобы, сохраняя девственность, испытать все утехи любви.

В романе Марселя Прево "Demi-vierges" ("Полудевы". – Ред.) говорится:

"В глазах девушки он прочел ее согласие. Как добычу внес он ее в комнату. Прижавшись устами друг к другу, они опустились на ложе, на котором в продолжение четырех лет Мод покоилась уже дважды, не потеряв ни разу своей невинности".

А в другом месте настоящая demi-vierge характеризуется следующим образом:

"Как все гордые люди, ведущую теоретическую борьбу против общественного строя, она предначертала себе сама известную границу, руководимая своего рода чувством справедливости. Для того, кто даст ей свое имя и свое состояние, приберегла она последнее высшее доказательство любви".

Это "последнее" доказательство, следовательно, единственное, предназначенное умными девушками законному супругу. Этого одного достаточно, чтобы узаконить и освятить свое прошлое на брачном ложе. Г-жа доктор Г. Пауль замечает очень основательно в статье "О переоценке девственности": "Есть девушки, которые уже детьми проституировали себя фактическим или мысленным развратом. Чистота души давно уже потеряна, нет ничего, чего бы они не знали, но... физическую девственность они сохранили... для будущего мужа. Пусть же кто-нибудь усомнится в их невинности при таком неопровержимом доказательстве!.."

Автор прав также, когда продолжает:

"А если девушка, в детстве хранившая безусловную чистоту, потом в порыве бурной страсти пробудившейся женщины отдастся по любви мужчине, то все кричат: "Посмотрите, какой позор!" Громче же других кричит и бросает самые большие камни именно проституировавшая себя девушка, сохранившая физическую девственность. "Обесчестившая" себя тем не менее остается здоровой женщиной со здоровой чувственностью, последовавшей естественному инстинкту, а не противоестественной склонности и не извращенным прихотям полудевы. И все-таки она предана опале! Ни один мужчина не пожелает жениться на ней. Он предпочитает ей полудеву. Ведь у нее есть доказательство физической нетронутости".