Быль и небыль
Шрифт:
— Это можно, — говорит царь. — Ступай домой, собирайся. Я его пришлю.
Тарабанов за дверь, а министер в дверь.
— Ну, как ваше величество, приказали?
— Приказал. А ты вот что, братец, ступай-ка ты с ним вместе! А то ему одному поверить нельзя.
Тот струхнул, да делать нечего: царский приказ.
Побрел на солдатскую квартиру.
А Тарабанов наклал сухарей в ранец, налил воды в манерку, попрощался с женой, взял у нее колечко заветное, да и говорит министеру:
— Ну, ваше превосходительство, пора нам в поход.
Тот молчит, только вздыхает.
Вышли они на двор, а у крыльца дорожная карета стоит — четверней запряжена.
— Это еще кому? — спрашивает солдат.
— Как — кому? Мы поедем.
— Нет, ваше превосходительство, кареты нам не потребуется. На тот свет четверней не ездят, пешком идти надо.
Что тут скажешь? Пошли.
Впереди кольцо катится, за кольцом солдат идет, за солдатом министер бредет.
Дорога-то дальняя, неблизкий свет, захочется им есть — солдат достанет из ранца сухарик, помочит в воде, погрызет — и сыт. А барину это не еда. Кряхтит, ворчит, смотреть на ржаные сухари не хочет.
Ну, а как оголодал да отощал, так, понятное дело, притерпелся.
— Дай-ка, — говорит, — и мне. Только похрустче, поподжаристей!
Вот, значит, близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, — прикатилось колечко в дремучий лес. Прикатилось — и стало над оврагом.
Овраг-то глубокий, дна не видать. Сыро, холодно, темно…
Ну, колечко стоит, и солдат с министером стоят. И вдруг как покатится колечко под кручу — будто его снизу за веревочку потянули.
Ухватил Тарабанов провожатого своего за руку, и туда же, — за колечком!
Где бегут, где ползут, где сами колечком катятся.
Добрались до низу и сели передохнуть. Голову руками щупают: тут ли? цела ли?
Солдат манерочку открыл, водицы испить — вдруг слышит:
— Но, но! ленивой!
Поглядели они, видят: два черта дрова возят. Полный воз наложили и дубинками с двух сторон лошадку свою обхаживают.
А лошадка-то не лошадка, а старичок почтенных лет, и личность у него будто знакомая.
Тарабанов министера за коленку.
— Смотрите-ка, ваше превосходительство! Никак старый царь?
Тот посмотрел — да так и обмер.
— Он самый и есть! Его усопшее величество, в бозе почившее.
Вот, значит, как оно бывает.
Ну, Тарабанов встал, кивает пальцем.
— Эй вы там, господа нечистые! Ослобоните мне этого покойника хоть на малое время! Есть у меня с ним разговор.
Загалганили нечистые:
— Да, есть нам время дожидаться! Ты с ним лясы точить станешь, а мы за него дрова не потащим.
— Зачем вам самим трудиться! Вот возьмите у меня свежего человека на смену.
Черти и рады. Сейчас отпрягли старого царя, а на его место в телегу министера заложили и давай с двух сторон нажаривать. Тот гнется, а везет.
А покойник стоит перед Тарабановым и бока потирает.
— Ух, — говорит, — всю спину разломило. А бока-то, бока! Как не свои!
Тарабанов докладывает:
— Так и так, ваше величество, честь имею явиться. Что сынку, ныне царствующему, передать прикажете?
— А так и передай: будет простой народ обижать да войско голодом морить, одно ему место — со мной в дышле.
Покачал Тарабанов головой.
— Говорить-то все можно, особливо на вашем свете. А передавать — да еще у нас — дело непростое. Как раз сюда угодишь.
— Прежде смерти не угодишь, — царь говорит. — Ну, прощай, служивый, вон уж по мою душу идут.
И правда, загрохотало в лесу: бежит министер, пустую телегу катит.
Ну, попрощался Тарабанов со старым царем, взял у черта попутчика своего и пошли опять — в обратную дорогу. Никто до сей поры не ходил, а тут — пошли…
Долго ли, коротко ли, — приходят в тридесятое царство, являются во дворец.
Увидел царь солдата и разгневался — ажно потемнел весь.
— Погибели, — говорит, — на тебя нету! Вернулся?
— Так точно, вернулся.
— А службу-то справил?
— Так точно, справил.
— А родителя моего видел?
— Так точно, видел, — говорит Тарабанов. — Сподобился.
Вздохнул царь.
— Ну, что ж, — говорит, — коли так, докладывай! Как-то он там, заступник наш, блаженствует, иде же несть ни печали, ни воздыханья?
— Да что, — Тарабанов говорит, — не особо как блаженствует. Грех сказать — черти на нем в пекло дрова возят.
— Ты что — в своем уме? — спрашивает царь.
— А нам чужого не занимать стать, — отвечает Тарабанов. — Да коли вы мне не верите, у министера вашего спросите. Он и сам в упряжке ходил, покуда мы с покойником разговоры разговаривали.
Поглядел на министера царь, а тот только головой кивает да бока потирает. И спрашивать не надо — сразу видать, что правда.
Царь ажно сомлел — насилу языком ворочает.
— Да что ж он тебе сказал-то, покойник-то? — спрашивает.
— А то и сказал, что коли не перестанете вы людей своих обижать да прежде смерти на тот свет гонять, — так уж не гневайтесь, ваше величество, — не миновать вам дышла. В паре с батюшкой дрова возить будете.
Вскочил царь с места, размахнулся, хочет ударить солдата… Да не тут-то было: самого ударило!
Подкосились у него ноги, закатились глаза, и повалился он на ковер вышитый. То ли сердце лопнуло, то ли печенка, или просто, может, срок ему вышел, а только и часу не прожил царь — преставился.
Вот оно и вышло — дышло.
А солдат при своих остался — с женой-красавицей, с Саурой-слугой, да со своим царем в голове.
По щучьему веленью
Жили-были три брата, два-то умных, а третий Емеля-дурак.
Вот собрались умные братья в нижние города товары закупать и говорят дураку:
— Ну, смотри, дурак, почитай наших жен да в хозяйстве им помогай, а мы тебе за это купим сапоги красные, и кафтан красный, и рубаху красную.
Говорит дурак:
— Ладно, буду почитать.
Распрощались братья с женами и поехали в нижние города. А дурак лег на печь и лежит.
Прошел день, прошел другой, — говорят дураку невестки: