Чтение онлайн

Было раз — приказчик один взял да и пожаловался барину, что мельник-де мошенничает, муку на сторону продает. А барин-то сам приехать не мог. Вот он и приказал приказчику распорядиться насчет мельника.

Приказчик, плутский сын, приехал в село, кликнул дворовых, вошел к Петру Васильичу в дом и заковал его в железы.

— Это еще за что? — спрашивает мельник. — Разве я душегуб какой?

— Барин приказал в солдаты тебя везти, — приказчик говорит. — А железы для того, чтобы ты не убежал.

— Так нешто ты думаешь — они меня удержат, коли я не захочу? — говорит Петр Васильич. — Они, брат, у тебя пересохли.

Как махнет руками, как топнет ногами, — они и улетели вверх.

— Вот тебе, — говорит, — и железы! Для тебя они железы, а для меня тлен. А хочешь ежели по-хорошему, так не куй меня и вези без опаски. Так, некованого, и вези. Я не сбегу. А то ты меня и не увидишь, коли закуешь!

Приказчик-то и смяк. А мужики услыхали, что увозят от них Петра Васильича, и пришли с ним прощаться.

Смотрят — сидит Петруха веселый.

— Слышали мы, — говорят мужички, — про твое несчастье.

— Что вы, — говорит, — братцы! Нет у меня несчастья.

— Да ведь в город, слышно, тебя везут, в солдаты?

— Нет, — говорит, — не в солдаты, а городского калача поесть да водки городской попить. А потом я опять здесь буду — у барина мельницы делать — и вам работешки дам.

Мужики молчат да на него глядят. Полна изба народу.

— Эх, — говорит Петр Васильич, — есть еще у меня дело тут. Да идол-то вот не велел меня из избы выпущать: боится, что сбегу. Видно, придется меньших братьев посылать. Эй вы! Ступайте-ка! Столкните лежень со свай! А то не сладят там: очень уж он у меня крепко на шипы положон…

Мужики смотрят и только диву даются — с кем это он?

А Петруха опять:

— Идите, идите, ребята! Пособите спустить нижние мельницы. Верхние-то уж перекувыркнуло, да как ловко! Ладно, ладно, я и сам знаю: трудненько вам было, земля-то уж больно мерзлая. Да это не беда: дело мастера боится. Другую завтра спустите, третью — когда я на половине дороги буду, а четвертую — как в город приеду!

Постояли мужики, постояли, послушали, потом попрощались с Петром Васильичем и пошли по домам.

— Не прощайтесь! Свидимся скоро, — говорит.

Вот идут они. А приказчик навстречу верхом едет.

— Братцы! — кричит. — Помогите! У меня верхнюю мельницу прорвало… Опустим вершники-то у низовых. Поскорей!

Подошли к мельнице, а ее уж совсем переворотило. Не поправишь.

На заре, как мельника увезли, другую прорвало, к обеду — третью, а на третий день — четвертую.

Приказчик хлеба лишился. «Погиб!» — говорит.

Как две-то мельницы у него сломало, он испугался, к барину послал.

Барин приехал, спрашивает: что случилось? А то и случилось, что ни одной мельницы уж нет.

Барин горячий был.

— Где Петряй?

Ему докладывают: так и так, в солдаты увезли.

Он как ногами затопает.

— Кто распорядился?

Да на приказчика с кулаками. Замахнуться-то замахнулся, а не ударил, потому, тот был тоже не простой, из благородных. Так он, — барин то есть, — все кулаки об стол оббил.

— Живо тройку! — И поехал в город за Петром Васильичем.

Разыскал его.

— Что ж ты, Петряй? Покинуть меня хочешь?

— Нет, барин, это вы, стало быть, хотите, а я-то нет… Да уж, видно, судьба моя такая. Уж, видно, царю теперь послужить надо, — вам довольно послужил.

— Брось, Петряй, поедем домой!

— Нет, барин, я уж теперь здесь останусь. Трудно в лодчонке от берега отчаливать — страшна середина. А как переедешь середину-то, все равно станет: земля — что там, что здесь, и трава такая же растет.

— Будет ломаться, Петряй, поедем!

— Нет, барин, оттолкнулся в лодке, без весел — так водой унесет, не догонишь. Иду охотой служить. Прощайте!

Барин и так и сяк. Не едет.

На хитрости барин пустился. Подговорил молодцов с Петром Васильичем гулять, денег на это дал.

Покуда приемка шла, они его все поили да опохмеляли, а барин свое дело делал — этому подложил да тому подсунул. Глядь — и забраковали Петра Васильича. Вот и кончилось присутствие.

Барин говорит:

— Ну, будет. Попил городского-то вина. Поедем работать.

— Как так, барин? Я ведь в солдаты иду.

— Кто идет — ушел. А ты мне остался. Хватит гордыбачить-то… Поехали.

Так и вернулся Петр Васильич домой и опять за свое дело взялся. Три мельницы за один месяц справил. Только одна до весны осталась. Спрыг-трава да моргулютки ему помогали.

Достал он спрыг-траву в Жегулевских горах, на самой вершинке. Там озера есть, и в озерах этих — ни бодяги, ни коряги, ни одного паучка, ни одного червячка… И от ветра озера никогда не колышутся. Вода в них словно стекло, а сквозь нее все видно, что там на дне есть.

Только такое озеро не скоро найдешь. Иные по целому месяцу ищут, да и то не находят.

Там-то вот и растет спрыг-трава. Цветет она на Ивана-Купала, в полночь.

В эту ночь все дно озера видно. Жемчуг словно жар переливается — инда в небе от него зарево стоит. Серебро, золото, кораллы так и просвечивают. Кораллы то и черные, и красные, и все будто узором выложены — хоть сейчас на шею надевай.

Идти за спрыг-травой — надо молитву особую знать, а то в клочки разорвут.

А назад пойдешь — нельзя оглядываться. Оглянешься — и не воротишься домой: от «черных» несдобровать.

Да и доставать спрыг-траву больно мудрено. Страх при этом большой.

Рассказывал Петр Васильич про себя, как он доставал.

— Накануне Купалина дня, — говорит, — вымылся я в бане как можно чище, надел чистую рубаху и штаны и ничего не ел, а молился богу. Вот заснули все в деревне, я и пошел к тому месту, где озеро. Пришел туда раньше полуночи, встал и стою — ожидаюсь, слушаю, что будет. Сперва тихо-тихо было, а потом — слышу, зашумело в лесу, будто звери какие дерутся. В другом месте — стук! — чего-то делают. Потом словно земля вся начинает качаться. Стою я — дрожкой дрожу, волосы у меня дыбом, сам ни жив ни мертв.