Чтение онлайн

— Нет, нет, Лимпеюшка!.. Не надо, не хоти — это греховное… Греховное, не надо нам с тобою ничего…

— Тебе не надо, а мне надо!..

— На што тебе, на што? — шептал таинственно Корнил. — Оно, все это золото, разбойством, сказывают, добыто. И без злодейства уйдем с тобой подальше… Построим часовенку и зачнем молиться подальше от греха. Уйдем, Лимпеюшка?

— Да бу-удя тебе зря болтать! — устало протянула женщина. — Иди, говорю, спи. Спасаться надо будет, дак сама уйду. Парой не спасаются.

— Эх, Лимпея, я тебя не люблю уж больше.

— Да ну-у не лю-юбь! — позевывая, передразнила Лимпея. Какая уж любовь в берлоге? Спать хочу я! Намоталась за день-то. А утром до свету вставать. Иди, говорю, пожалею.

Корнил опять приблизился к Лимпее, но возле кровати замер, прислушиваясь.

— Слышь, Лимпея… Будто кто-ето кричит…

— Да ветер это… Ишь, какая буря-вьюга.

Снимая пояс и вытягивая ухо в сторону окна, Корнил испуганно произнес:

— Слышь, собаки лают?.. Кто-то быть воет…

— Ну, волки воют. Впервые что ли? Экой ты, какой робенок.

Но в голосе вьюги со стороны лесной поляны явственно плелся протяжный женский голос, чуть слышный, далекий:

— Ба-атюшки-и!

— А може это искушение, какое? — в страхе зашептал Корнил.

Заглушаемый бурей послышался дружный лай собак и снова женский крик уже протяжный:

— Лю-уди до-обрые!.. Спаси-ите!

Лимпея соскочила с кровати и подбежала к окошку.

— Правда, што кричит кто-то… Баба кричит…

В горницу донесся совсем явственный, смешанный с собачьим лаем, голос:

— Душеньку спасите… Вави-ило-о!..

— Ведь это будто как Петровна… Просвирня!.. — встревожено сказала Лимпея, быстро одеваясь, — Да, это она. По че же сюда попала в полночь-то? Иди скорее — ее собаки-то разорвут, ведь…

— Не пойду я… Это наваждение…

— Эх ты, заяц! Наваждение. Я сама пойду.

В горницу вошел Вавила и спросил её:

— Кто там верещит? Куда ты?

— Да по голосу-то будто Петровна, — робко ответила Лимпея.

Раздался стук в окно.

— Вавила Селиверстыч! Впусти-и! Это я, Петровна. Цыц, вы!

— Ну, она это. Петровна! — бросаясь к выходу, заторопилась Лимпея. — Надо впустить. Ишь собаки-то как рвут ее.

— Кого впустить? — свирепо закричал Вавила. — Какая такая Петровна? Ты сбесилась — запускать в экую пору. Да откуда она тут возьмется ночью. За двадцать верст от деревни. Нет, это што-то не ладно. Корнил! Ну-ка дай скорее мне ружье.

Между тем, стук в окно усилился.

— Вавила Селиверстыч! Впусти, — из-за твоей души страдаю. Упредить тебя пришла я… Закоченела я… Впустите!..

— Чего такое? — отозвался через ставни хозяин. — Што-то я тебя не уразумею…

— Циц, проклятые! — кричала под окном просвирня. — Собак-то хоть уймите. Ну, Господом клянусь, што я, Петровна. Просвирня сельская.

— Просвирня? — протянул Вавила. — Быть того не может. Ступай с Христом, откудова пришла.

— Да Бога ты побойся! Из-за тебя, моль, страдаю. Тебя упредить от беды хочу-у…

— От беды?.. От какой такой беды?.. Ты, может, сама беду-то привела!.. Сказывай прямо: кто с тобой есть?..

— Да одна я, одинешенька. Ну, Бог с тобой! На себя пеняй, коли ты добра не желаешь…

— Впусти, батюшка! — взмолилась Лимпея. — Это ни какая-нибудь… Это правильная старушка.

— Правильная? Служка-то батьки никонианского, правильная? А-а? Откуда у тебя с ней знакомство повелось? Погоди, сейчас я выйду.

Он взял от Корнила ружье и направился к дверям.

Корнил съежился от страха, широко раскрыл глаза.

— Батенька! Ты не стреляй… Не стреляй… Может человек и впрямь добра нам желает.

— Добра?.. От никонианского попа?.. Э-эх, ты-ы, святой…

Вавила вышел в сени. Лимпея бросилась за ним, но остановилась у порога, прислушиваясь. Корнил подбежал к окну и закричал:

— Тетенька Петровна! Поберегись — тятенька-то стрелять будет.

— Ну, люди, тоже христиане называются! — кричала, отбиваясь от собак, Петровна, пока возле ворот раздался зычный голос Вавилы:

— Ну-ка… Выходи из-за угла-то…

В горнице Лимпея и Корнил затихли, ожидая выстрела.

— А на дворе метелица поднялась какая, — прошептала, наконец, Лимпея.

— Впускает… — радостно сообщил Корнил. — Не стрелил.

Вавила открыл дверь, впуская под угрозой ружья просвирню.

— Ну-ка иди, — говорил он, — Покажись-ка, объяснися.

Августа Петровна была с палкой в руках, закутанная, вся в снегу и мокрая, дрожащая, с разорванной юбкой.

— Ну, и люди… Што же вы за люди? — укоряюще стонала она, отряхиваясь и обивая снег с обуток. Прижавшись к печке, грела к руке и дрожала. — Я ведь думала, што ты и впрямь Бога имеешь… В скиту живешь… Христианином называешься.

— А вот я тоже погляжу, што у те на уме, — звучал неумолимо голос старовера, — А может, ты ночью к нам каких головорезов хочешь впустить. Мы, мать, в лесу живем и ночных гостей впускаем пулей. Это уж у нас издавна заведено. Тут обижаться неча. Давай-ка грейся да расскажи мне — перво-наперво: где ты с молодухой подружилась?.. Што у вас за потайное дело меж собой? — он повернул суровое лицо к Лимпее, — Али в церкву тебя поманило? А?

В испуге и негодовании Лимпея тихо ответила:

— Да никаких у нас, батюшка, потаенных делов с ней нету… И в церкву не ходила я…

— Ну, неча огрызаться!.. Ишь, как отвечаешь…

Умолкнув, молодая женщина потупилась.

А просвирня, сбросив мокрую одежду и дрожа, влезла на печку.

— Ну, Вавила Спиридоныч, я напрямки тебе скажу, што ты, видать, сам из разбойников, коли всех разбойниками почитаешь.

Вавила даже оторопел.

— Вот это ладно: ко мне на печку лезешь, да меня же и срамишь.

Но просвирня уже кричала на него с печи:

— И срамить буду! Еще не так тебя срамить-то… Знаю я тебя довольно… Слухи о тебе идут хорошие…