Чтение онлайн

Взводный оглянулся на шалаш, где все еще кричал что-то в телефон караульный начальник, еще раз остатком папиросы затянулся, сморщился от дыма, и молча, напряженно стал думать что-то свое, опять забыв про Евстигнея и про всех задержанных на заставе.

А среди шептавшихся у стенки шалаша задержанных, тощенький переодетый солдат восхищенно взвизгнул:

— Ту-дыт-вою грешную! Оны усе враз к ему!

Рассказчик даже замотал от счастья головой и торжественно прибавил:

— Увесь по-олк к Лихому!

Взводный снова поднял палец, но на этот раз не крикнул, а только прошептал, как будто сам был в заговоре с болтуном.

— Што ж ты, сукин сын! Тебе тут митинг?

Евстигней почуял, что время до развязки близится и что нельзя терять ни одной минутки. И проговориться страшно. Одно неподходящее слово — и пропал.

— Ну, хошь, я те катерину дам? Новенькая! Эдаких теперь и нету, — зашептал он, подходя к взводному.

— Да замолчи ты! — нетерпеливо и угрожающе зашипел взводный: — Видишь, сколько людей ждут. Што же ты за такая за персона? — и решив про себя, что-то свое, передразнил злобно: — Катерина! Черта твоя Катерина теперь стоит?

Евстигней даже разинул рот. Он понял все по-своему и в мгновение ока из просителя перевернулся в покровителя:

— Ничего. Ты не кручинься! Я и к «ему» провести могу, ежели надумаешь…

— К кому? — поймал его разведчик-взводный.

Евстигней смешался, но сейчас же вывернулся, заикаясь.

— Ну, к энтому… Как его?.. К монастырскому батьке.

— Зачем?..

— Наливки у него спрятаны. Ух-ты, едят те мыши! Прямо — дым!

Но взводный, услыхав звон шпор, вытянулся и рявкнул:

— Встать! Смирно!

Из-за шалаша вышел дивизионный комендант, красивый, рослый, вежливый, в черкеске.

— Откуда, кислая крупа? — негромко, но отчетливо спросил он у солдат, протягивая руку за бумагами.

Но бумаг почти ни кто не подал.

Один из шустрых пожилых солдат с орловскою растяжкой начал:

— Дыть вот, часовые тращают: там пройтить нельзя — повстанцы, тута — красные забирают на позицию. Не знама, куда и итить!..

Комендант, не слушая солдата, прищурил глаз на следующего, на молодого.

— Ты же призывной? Откуда дезертировал?

— Какой ваш сок-родь, молодой? Весь изувечен…

— Бумаги! — коротко потребовал начальник.

И в тоне его уже была решена судьба солдата.

Молодой это понял и, захлебнувшись, не нашелся, что сказать: бумаг у него не было. Но старший, орловец, заступился, чувствуя, что он в «правах» по возрасту.

— Какие теперь бумаги? Что ни шаг, то государство и все промеж себя воюют. Без бумаг мы ходим.

— Пусть лучше содють! — недовольно начал третий, с которым комендант еще не говорил.

И комендант молча показал поручику на всех трех сразу.

Молодой солдат только теперь набрался смелости:

— Да што же теп еря? Все равно одно мученье — не житье. Вешаться, дак вешаться…

— А ты? — кивнул комендант на Евстигнея.

И Евстигней не выдержал мужицкой роли с офицером. Как вышколенный солдат, он напряженно вытянулся, но, соображая что-то новое для избавления от верной гибели, молчал.

Комендант зорко оглядел его с ног до головы и тоже подал молчаливый и коротко зачеркивающий знак.

В это время со стороны лагеря раздалась команда:

— Смирно-о!

А где-то на дальнем конце загремел не стройный, но усердный рев приветствия:

— Р-рай — р-рай — сия-ство-о!..

Комендант заволновался, заспешил и обратился к остальным задержанным:

— Выстроиться в ряд! Через два — третьего повешу, а остальных — в рабочую команду. Пересчитайсь, и третий — выходи!

Задержанные замерли на месте и не смели считаться.

Евстигней же бросился к начальнику с мольбой:

— Ва-аше сок-родие! Ей Богу, я за кабаном гоняюсь. Что вы?… Что вы?… За что же, ни за что людей губить?

Комендант прислушался в другую сторону дороги, откуда доносилось пение: не то церковное, не то похоронное.

У всех задержанных появилась капелька надежды на милость коменданта, и некоторые из них завыли, зарычали хором:

— А мы-то что же? Мы ж свое давно отмаяли! За что же нас-то? Ваш-сок-родь! Помилуйте настолько.

Но некоторые из обреченных подавленно молчали, не просили и не двигались, а лишь суровыми глазами зло и зорко пожирали коменданта, веря и не веря в счастье жизни и в ту тупую, глупую, случайную гибель.

Комендант взглянул в бинокль на одну из дорог, которая вела к монастырю.

— Это еще что там за процессия?

Караульный начальник и еще два офицера устремили туда серые, испытанные в дыму битв, суровые глаза.

— Не понимаю…

Выстроенные в ряд задержанные, повернули головы, нарочно спутали порядок.

— Кого-ето хоронят, — уныло вымолвил орловец. — Ишь, из монастыря, должно, несут.

— Нашли время, дурачье! — проворчал комендант и его спокойная решимость относительно суда над обреченными сменилась любопытством.

А тут еще в заупокойное, печальное пение, чем-то тронувшее сердце коменданта, справа от расположения частей ворвалось бодрящее и радостное:

— Ур-ра-а!..

Это князь Бебутов подъехал и поздравил полк с блестящей победой. Закаленная в неумолимости душа офицера-мстителя смягчилась, и он с упоением заколебался: вешать или миловать?

Но приближавшаяся похоронная процессия помешала быстроте его решения и тронула каким-то острием оледеневшее в кровавом недосуге сердце.

— Однако почему же не в монастырь несут, а из монастыря? — удивился он.

— И-де-же несть боле-зни… Печали… Ни во-озды-хания… — гремел хор.

— Остановить процессию! — приказал комендант. — Задержать и оцепить, на всякий случай!

Привыкший ко всевозможным неожиданностям он решил не доверять никакой толпе. И пошел навстречу несшимся победным крикам.

— Остановитесь там! — кричал караульный начальник в сторону процессии.

— «Но-о жи-изнь бесконе-ечная-а!..»

— Остановитесь, говорят! — покрывая пение, заорал взводный.

А процессия уже входила на скрещение дорог и за шумом шествия и пения не слышала приказа.