Былой войны разрозненные строки
Шрифт:
Под Севастополем, когда на Сапун-Горе еще сидели немцы, НП находился на одной из противоположных высоток, Матвей по вспышкам определял местонахождение огневых точек противника, записывал, обозначал на схеме, а командир батареи корректировал огонь своих орудий. Но и противник был не дурак. По блеску объектива засек корректировщиков и прямым попаданием снаряда полностью разрушил НП. Матвея сильно контузило и он потерял сознание. Через сколько времени его откопали и кто — не знает. Очнулся в дивизионном медсанбате, месяц приходил в себя и — снова на передовую. Но контузия до сих пор дает о себе знать — слышит плохо, все переспрашивает: «что-что?».
В районе Кенигсберга только направились на НП — зазуммерил полевой телефон. Старшина батареи доложил: на огневые позиции батареи движутся немецкие танки и пехота! Откуда они взялись? Кругом наши! Комбат крикнул Матвею: «Пойдешь со мной!». — Быстро вернулись на батарею. Стояла редкая для этих мест и этого времени года жара, разделись до пояса. Ланцев был опытный артиллерист, выкатил орудия на прямую наводку, в считанные минуты открыли огонь, три танка, один за другим, были подбиты и загорелись, от немецкой пехоты ничего не осталось.
Уже ближе к Берлину, в тихий час, когда солдаты кто брился, кто мылся, а кто и подворотничок перешивал на «третью сторону», — появилась «рама». Это уж верный признак — сейчас авиацию наведет. И точно: показались пикирующие бомбардировщики и начался круг бомбежки. Все разбежались в разные стороны, попрятались в траншеи, в укрытия. На втором или третьем заходе от взрыва бомбы загорелся сухостой, трава. Огонь стал быстро приближаться к ящикам со снарядами. Если рванет — ничего и никого от батареи не останется… Матвей не растерялся, выскочил, схватил лопату, закидал землей, затушил огонь и — снова в траншею. Все вздохнули с облегчением.
Бригада участвовала в штурме Берлина. Матвей видел, как наши прожектора неожиданно осветили, ослепили немецкую оборону. Ничего подобного за всю войну не было. От неожиданности и необычности немцы в первые минуты растерялись. Это позволило нашим атакующим частям использовать элемент внезапности и продвинуться вперед. Но затем противник опомнился и открыл прицельный огонь по прожекторам…
На второй или третий день после Победы Ланцев решил съездить повидать американцев — что за люди такие. — И взял с собой Матвея. Подъехали к мосту, но «Встречи на Эльбе» не получилось — один из пролетов лежал в воде. Помахали друг другу и разъехались.
По дороге остановились покушать. К машине стали подходить голодные гражданские немцы, дети. Никакой злобы к ним не было. Покормили и их.
В 1946 году Матвей демобилизовался, вернулся в родной Могилев-Подольский и снова стал работать в пекарне. Но однообразная работа наскучила, хотелось чего-то более существенного, солидного, он перешел в мастерские Общества слепых и 37 (тридцать семь!) лет, до выхода на пенсию, проработал там резчиком по металлу.
Не было праздника, чтобы не получил премии, не было отпуска, чтобы не дали путевку на отдых.
Как воевал, так и работал. От души.
Швец Матвей Шмулевич, 1919 года рождения, награжден орденами Отечественной войны 1-й степени, Славы 3-й степени, двумя медалями «За отвагу», памятными и юбилейными медалями. Репатриировался в Израиль в январе 1990 года.
Когда началась война отец сказал: «Мы бедные люди, я маляр, за что немцы нас будут убивать? Мы никуда не поедем. Ехать некуда и не с чем». — И они остались. И разделили мученическую судьбу всех оставшихся в местечке евреев.
Но в отношении Арона судьба распорядилась иначе. 6 июля он получил повестку явиться на следующий день в военкомат «с кружкой-ложкой». Отец помчался к военкому:
— Ему же только пятнадцать лет!
— Есть повестка — пусть приходит.
Знал ли военком какая судьба уготована евреям, хотел ли спасти еврейского подростка-трудно сказать. Но он его спас.
Через два дня эта местность была оккупирована…
Собрали триста человек и на подводах повезли в сторону Кировограда. Руководил группой очень расторопный, решительный и энергичный капитан, фамилия которого за давностью лет забылась. С пистолетом в руках вырывал подводы, организовывал в колхозах питание. Все же кое-где пришлось потопать и пешком по пятьдесят-шестьдесят километров в день. Председатель одного из колхозов предупредил: Немцы захватили несколько кукурузников. Все думают: наши, радуются, машут. Колонну перед вами обстреляли, погибло несколько человек. Стали ходить ночью, днем отдыхали. Арон, самый младший в отряде, очень тосковал по родителям, плакал, не хотел от них далеко уходить…
В Кировограде капитан добился у начальника станции четырех, открытых платформ, посадил людей и четверо суток ехали до Ворошиловграда. И все эти четверо суток не переставая лил дождь…
В Ворошиловграде всех распределили по колхозам. Кто постарше — распределили на уборку, приставили к лошадям. А его, как самого маленького — на птицеферму, на край села, к курам и гусям. Плакал целыми днями. Как-то увидел председатель: «Что ты, сынок, плачешь?». — «Скучаю за родителями».
Председатель перевел его пасти лошадей еще с двумя пареньками. Они научили его ездить верхом. Стало немного веселее.
Ворошиловградскую и Ростовскую области разделяла небольшая речушка. Иногда лошади во время водопоя переходили «границу» и уходили в пшеничные поля ростовчан. Лошадей задерживали. Выручать их посылали Арона: маленький, щупленький мальчик, из эвакуированных, его жалели и возвращали лошадей без штрафа за потраву.
О ребятах забыли. Никто ничего. Между тем фронт приближался и сюда. Трое друзей решили: чего ждать? Пока немцы придут? И пошли на станцию. За ночь отмахали шестьдесят километров, сели в первый попавшийся эшелон и поехали на восток. Не доезжая станции Лиски поезд остановили. На станции скопилось несколько эшелонов с эвакуированными, и в это время подошел состав с боеприпасами. По-видимому немцам кто-то сообщил. Налетели бомбардировщики и превратили все в кровавый ад.
Арон пошел в санпропускник помыться, а когда вышел — товарищи куда-то исчезли. На другой день поехал в Лиски. Даже после того, что удалось восстановить и убрать за эти сутки — картина была страшная. На расстоянии трехсот-четырехсот метров на деревьях еще висели части человеческих тел, обрывки одежды… Но продпункт работал и Арона покормили.
Документов у него не было никаких, только справка из школы об окончании восьми классов.
Подошел эшелон. Арон вскочил на подножку и поехал. Километра через три вышел мужчина: «Ты что, сынок, здесь мерзнешь? Зайди в вагон. Вот моя полка, садись, раздевайся, умойся, расскажи кто ты, куда едешь?». — Арон все ему рассказал. — «Теперь слушай, что я тебе скажу, — это был начальник цеха одного из Донецких (Сталино) заводов. Он сопровождал эшелон с оборудованием на Урал, вернулся за вторым и теперь вез станки и людей. Но пока его не было — город сильно бомбили, и в одной из бомбежек погибли его жена и сын… — Мы едем в Свердловск, — сказал он, — поедем со мной. Я тебя сделаю токарем, будешь работать на заводе».
Арон подумал: война скоро кончится. Из Свердловска до родных мест далеко будет возвращаться, ответил уклончиво. До Куйбышева ехали полтора месяца. Дядя Коля кормил.
Арон сказал: «У меня есть деньги. Мама дала на дорогу сто рублей». — «Они тебе еще пригодятся». — В Куйбышеве решился: «Дядя Коля! Я дальше не поеду. Война скоро кончится, — (он ли один так думал), — из Свердловска мне будет далеко возвращаться домой». — Дядя Коля — фамилии по молодости лет не спросил — хотел дать на дорогу денег, но Арон не взял.