Чтение онлайн

Бишкиль.

По дороге на станцию, на переезде через пути меня догоняет, гудя, штабной газик.

Рука дежурного офицера в красном кольце нарукавной повязки вручает телефонограмму: лейтенанту Королеву срочно прибыть в Управление КГБ по Челябинской области, кабинет (разумеется, не помню), к полковнику (забыл). Сегодня в 13.00.

Офицер заметно напуган приказом достать меня хоть из-под земли и рад, что догнал почти на перроне.

За последние два года мой прежний страшок перед органами давно оставил меня, и на телеграмму я смотрю как на досадное дерганье. Дальше лагеря меня уже не сошлют. Глубже дисбата не утопят.

Выбрасываю штабной листок из окна электрички лететь по февральскому ветерку.

Хорошо помню свой первый превентивный арест (или задержание), когда всю нашу троицу студентов-друзей (Леньку Юзефовича, Ваську Бубнова и меня) в первый же день летних военных сборов университета вызвали поодиночке в полевую казарму, где расположился штаб кафедры на время военных сборов, и приказали поступить в распоряжение лейтенанта Икс. Кивок в сторону погон.

Только оказавшись в черной "Волге" с зашторенными стеклами, я сообразил, куда влекут студиозуса за белые рученьки, воспользовавшись моим временным поражением в гражданских правах - рядовой обязан подчиниться приказу вышестоящего офицера.

Машина на полной скорости летела от места учений обратно в город. Адрес ясен - в особняк ГБ напротив театрального сквера по правую руку от монумента чертову Ильичу.

Впрочем, мы давно были готовы к такому повороту событий и не раз сообща обсуждали, как себя вести, что говорить и чего не говорить ни за что. Главная забота - вывести из-под удара филологический факультет и кафедру русской литературы.

Мне и сегодня наше дело кажется не стоящим и выеденного яйца.

И я, признаюсь, совсем не из числа героев борьбы с советской властью. Я из числа ее посторонних.

Мы всего лишь читали всякие умные книжки, часто с грифом "для научных библиотек", например, книгу историка Некрича "В августе 1941 года" о причинах поражения Красной армии в те роковые деньки, да пару-тройку машинописных рукописей, назову хотя бы "Собачье сердце" Булгакова. Единственные более или менее страшноватые для советской власти тексты - это "2000 слов", обращение чешских писателей к чешской компартии, "Технология власти" Милована Джиласа и, может быть, самиздатовская газета "Хроника текущих событий", несколько разрозненных номеров скучнейших выпусков про разжалованного генерала Григоренко, который обвинил Брежнева в развале армии. Патриотизм генерала был вне всяких сомнений, только идиот мог считать его врагом народа.

М-да, путешествие по лестницам, коридорам и кабинетам пермского КГБ это нечто вроде знакомства изнутри с механизмом средневековой пыточной машины. Мой гид по испанскому сапогу, лейтенант Икс, хмуро и молча ведет меня из парадного вестибюля вверх по мраморной лестнице, ведущей вниз.

Вот огромный почтовый ящик у самого входа с исполинской щелью, куда можно впихнуть целый том энциклопедии, ящик с гербом СССР и аккуратной табличкой: для обращений граждан. Ага, приемная пасть для доносов! Причем сделано с таким расчетом, что можно по-быстрому приоткрыть дверь в тамбур с белыми шторками, сунуть в жерло послание прямо с улицы и уйти незамеченным для глаз охраны.

Вот стена, украшенная размашистым стендом, - результаты соревнований по стендовой стрельбе из пистолета Макарова среди сотрудников.

Вот бюст товарища Дзержинского с профилем пьяного беркута, пьяного от крови пичуг.

Вот череда странных крючков, аккуратно ввинченных в двери. Этакие загнутые манком бронзовые пальчики страха: а ну, поди сюда. Их предназначение я пойму лишь через час.

Но вот парадокс!

Реанимируя сегодня свои давние ощущения, признаюсь в странном чувстве некоего парадоксального удовлетворения, какое я тогда испытал, шествуя за безмолвным Вергилием. Наконец-то в провинциальном хаосе бестолковщины и головотяпства я встречаюсь лицом к лицу с Планом, с Идеей и Властью. И эта строгость машины для стрижки овец абсурдным образом ласкает мой взор гастронома совершенством законченных линий и волнует, как волновала машина для наказаний путешественника у Кафки в бессмертной новелле "В исправительной колонии".

Вергилий молча сдает меня с рук на руки благообразному господину в штатском костюмчике, который ласково знакомит меня с устройством воспитательной машины и последствиями такого знакомства.

Если я не назову каналы поступления в Пермь антисоветской литературы, если я не перечислю всех лиц, задействованных в распространении машинописных копий, если я не обнародую всех читателей антисоветчины, если я не сообщу компетентным органам все, что мне известно по делу... то, согласно статье 70 УК РСФСР, буду отвечать по закону за распространение, изготовление и хранение литературы, порочащей советский государственный и общественный строй.

На все вопросы воспитателя при исправительной машине у меня уже давно готовы подробные ответы, которые мы не раз и не два шлифовали ввиду неизбежного полуареста.

В мае тихая слежка топтунов вдруг стала демонстративным давлением наглого надзора, - за нами по полупустынному городу следуют две черные "Волги", которые стерегут каждый шаг нашей студенческой вольницы.

Что ж, они добились того, чего хотели, - самые опасные тексты были сожжены в моей коммунальной полуголландской печке.

То... мечтательно закатывает глаза воспитатель нравов, вас отчислят из университета и призовут в армию, куда-нибудь в береговую охрану морской базы на Камчатке, где служить положено, как во флоте, три годика.

Кроме того, мурлычет мой визави, еще неизвестно, где вы будете спать этой ночью, на солдатской койке студенческих сборов или на нарах в камерах временного задержания, которые находятся в нашем подвале.

Имейте в виду, мы все знаем.

И он называет несколько авторов самиздата из моего чтива.

Я так же любезно начинаю вешать мурлыке лапшу на уши.

Например, признаю факт знакомства с книгой историка Некрича, и на голубом глазу спрашиваю, каким образом она могла попасть в список антисоветчины, если издана в государственной типографии тиражом чуть ли не в три тысячи экземпляров, имеет все положенные советской книге реквизиты?

А первая страница! Перебивает мурлыка. Там ясно напечатано - для научных библиотек!

Увы, кладу я козырную карту из числа домашних шахматных заготовок, у меня был экземпляр с утраченной обложкой и без первой страницы.

Ой-ой-ой, так я вам и поверил.

Кот дуется на ловкость пойманной мыши и демонстративно начинает строчить пером по бланкам допроса.

Кто стучит на машинках?

Кто ездит в Москву за новой партией литературы?

Кто из педагогов университета вступил в связь со студентами для чтения антисоветчины?

Господин Ой-Ой-Ой предлагает мне любезно выпить водички из графина, подчеркивая, что вода сия родниковая, экологически чистая. "Мы привозим ее из артезианской скважины".