Чтение онлайн

Джонатан был с нами во время субботнего визита мисс Гент. Между ними сразу же завязалась беседа. Они проговорили весь вечер, в то время как я и Стивен – знаменитый бывший ученик подготовительного отделения школы Сент-Олбанс для девочек – слушали их разговор. Оказалось, что у Джонатана, которому не было и тридцати, и мисс Гент, которой давно перевалило за семьдесят, нашлось много общих знакомых, поскольку музыка и концерты стали одной из множества тем, где она была сведуща, как никто другой. Она сделала паузу в разговоре, чтобы помочь мне приготовить чай. На кухне с неожиданной для умудренной опытом пожилой старой девы откровенностью она сразу же заявила: «Я так рада, что у тебя есть Джонатан». Она испытующе взглянула на меня, как если бы спрашивала себя, стоит ли выразиться еще более открыто. «Ты так долго боролась со всем в одиночку, – продолжала она. – Я не знаю, как ты умудрилась справиться; тебе действительно нужна помощь и поддержка. Он прекрасный молодой человек». Мне показалось, что со мной говорит многоопытная Тельма Тэтчер; говорит, что мои отношения с Джонатаном несут на себе печать судьбы и ее дар необходимо принять.

Мои родители познакомились с Джонатаном летом того же года. Как обычно, они не выражали свое мнение на словах; об их отношении к людям свидетельствовало их поведение. В данном случае они повели себя так, как будто бы Джонатан всегда присутствовал в нашей жизни; они сразу стали общаться с ним как с членом семьи и ни разу не прокомментировали его регулярное появление в нашем доме. Со своей стороны, Джонатан тактично уступил место у фортепиано моему отцу, чья страсть к Бетховену воспламенила мою собственную любовь к музыке. В то время как папа старательно выстукивал «Аппассионату», а мама работала иголкой, пришивая пуговицы и зашивая манжеты и швы, которые разошлись со времени ее последнего визита, Джонатан обсуждал с ней достоинства старинных инструментов и рассказывал ей о своем крестовом походе в защиту аутентичного исполнения. Познакомившись с родителями Джонатана, я сказала маме, что они замечательно добрые люди. Мама посмотрела на меня в удивлении. «А чего же еще можно было ожидать, глупенькая? – сказала она. – Люди, у которых такой сын, как Джонатан, по определению должны были оказаться замечательными. Как могло произойти иначе?»

В конце лета мы попрощались, с нетерпением ожидая воссоединения осенью. Джонатан уехал из Англии с намерением посетить летнюю школу по музыке барокко в Австрии, где у него планировался собственный класс; мы же отправились на Корсику, прихватив с собой Дона. Теперь, когда дети стали старше, а уверенность в себе возвращалась ко мне, я стала меньше бояться перелетов. Мне уже не угрожала разлука с детьми; напротив, меня ожидала соблазнительная перспектива прекрасного отдыха на берегу Средиземного моря, на острове с франкоязычным населением. Тот факт, что рядом будет проходить конференция по физике, ничуть меня не смущал. Фактически это был идеальный компромисс: Стивен и его коллеги могли заниматься любимым делом – физикой, а их семьи – в свое удовольствие отдыхать на пляже в ста метрах от конференц-центра. Я очень ждала встречи с Картерами: мне хотелось поговорить с Люсетт. Она обладала прекрасной межличностной интуицией и могла дать мне компетентный и ценный совет.

Каржез – место проведения конференции на западном побережье Корсики – оказался выбран как нельзя более удачно: здесь было удобно и неприхотливым физикам, и их семьям с маленькими детьми. Стивен парил в научных высях, в то время как мы с детьми наслаждались палящим солнцем, песком и плеском морской волны. Из-за единичных случаев терроризма и высоких цен остров обходила стороной волна туристов, благодаря чему пляжи и бухты остались чистыми и немноголюдными, как раньше на Майорке. Каржез был основан в XVIII веке колонией греков, бежавших от преследования турков. Присутствие греческой культуры ощущалось в названиях улиц, фамилиях и даже в названии нашего отеля: «Таласса» – «Море». На возвышенностях, с которых открывался вид на город, гордо красовались две церкви – римская и греческая. В обеих главенствовал один и тот же священник, переходя из одной в другую каждое воскресенье. Мы с Люсетт побывали на службе в греческой церкви и поразились прекрасному примеру согласия в сообществе, которое имело все предпосылки быть разобщенным. В обеих церквях висели изображения Иоанна Крестителя. Греческая икона поражала византийской четкостью; особенно художнику удались глаза святого, удлиненные и четко очерченные, так похожие на глаза Джонатана. Но даже красота этой иконы не смогла придать мне сил для того, чтобы доверить Люсетт рассказ о нашей дружбе. Как только я пыталась собраться с духом, слова – как английские, так и французские – застревали у меня в горле, остановленные угрызениями совести: я боялась малейшего подозрения в неверности Стивену. Восхитительные новые отношения, столь многообещающие, вновь пробуждали во мне сомнения. Неужели мне теперь придется жить во лжи, жить двойной жизнью? Это могло оказаться столь же непосильным, как и то напряжение, которое я испытывала в предыдущие месяцы и годы. Меня подбодрил совет Криса и поддержка мисс Гент, но в компании физиков и их семей – среди тех, кто благоговел перед Стивеном и почитал его как героя, – мое мужество меня оставило.

В уединенной бухте, вдали от играющих детей, я угнездилась в скалах, чтобы написать длинное письмо Джонатану в попытке сформулировать мои мысли и очистить затуманенную совесть. Я написала, что очень скучаю по нему и что бесконечно благодарна за свет, который он привнес в мою жизнь; этот свет был подобен солнцу Корсики, пронизывающему толщу океанской воды. Я упомянула о том, как ценю безмерную помощь, оказанную им нашей семье, о той трансформации, которой наш дом был обязан ему, взявшему наше напряжение на себя, – но я написала и о том, что не могу рисковать судьбой моей семьи, что мой долг заключается в поддержке Стивена и детей; о том, что после вместе пережитых трудностей я не могла изменить своему слову в тот момент, когда Стивен стал беспомощным как младенец и нуждался во мне более чем когда-либо. Прислонившись к теплому камню, вслушиваясь в шум прибоя у моих ног, я готовила себя к худшему. В глубине души я понимала, что вполне вероятно и обратное: Джонатан, хорошенько поразмыслив во время пребывания в Австрии, мог решить, что связь с семейством Хокинг подразумевает слишком много физических затруднений и эмоциональных коллизий. Такое решение было бы вполне естественным. Зачем ему взваливать на себя наши проблемы и добровольно бросаться в эмоциональные сети, когда он молод и свободен и заслуживает полноценной и счастливой жизни?

После возвращения домой воспоминания о Корсике быстро угасли, но эти недели оставили нам сувенир на долгую память.

Осенью я снова погрузилась в свою прежнюю рутину; я уже была почти уверена, что Джонатан не вернется к нам, и перспектива счастливого воссоединения таяла в туманном свете сентябрьского солнца. Дни становились короче, а воздух холоднее; изучая календарь, я все больше беспокоилась; во мне крепла ошеломляющая уверенность в том, что я беременна. В последнее время я отказалась от контрацепции, потому что мне это казалось уже ненужным и лишь доставляло дополнительные хлопоты. Каждую минуту бодрствования днем и в бессонные часы ночью я все отчетливее осознавала, что я ошиблась, не принимая мер предосторожности, и слишком расслабилась под действием средиземноморского климата. Хотя я страстно любила обоих детей, мысль о том, что мне придется заботиться о маленьком человечке, который будет полностью от меня зависеть, в невыносимо сложной ситуации и без помощи Джонатана, наполняла меня ужасом. Да, Джонатан мог себе позволить заботу о сложившейся семье; он делал это на протяжении года, и я была ему благодарна. Но я не могла ожидать от него принятия появления еще одного маленького Хокинга, особенно потому, что у него не было собственных детей, и не могло бы быть, если бы он продолжал поддерживать связь с нашей семьей. Я приготовилась к тому, что потеряю его и после этого у меня не останется никакой надежды на будущее. Я снова буду одна.

Беременность уже подтвердилась, когда Стивен собрался на конференцию в Москву. Поскольку у меня снова начался токсикоз, его мать согласилась лететь с ним вместо меня. Дон тоже уехал: он был в заслуженном отпуске вместе с отцом, отдыхая от обязанностей, с которыми справился с честью. В Кембридже наступала зима; ледяные когти внутренней зимы, из объятий которой я недавно освободилась, вновь вонзались в мое сердце. Я написала Джонатану записку, сообщая о беременности; я была абсолютно несчастна в уверенности, что эта записка будет приравнена к окончанию отношений, положит безвременный конец нескольким месяцам пробуждения и безмятежного платонического счастья. Я не знала, вернулся ли он из Австрии, и не ожидала ответа. В течение некоторого времени ответа действительно не было, но в конце концов Джонатан написал мне, извиняясь за то, что долго обдумывал новость и привыкал к ней. Он объявил, что его обязательство по отношению к нам остается в силе. Хотя он ничего не знал о детях, но не сомневался, что мне потребуется его помощь более чем когда-либо, и был готов ее предложить.

Я ощутила безмерную благодарность ему и вновь почувствовала, каким благословением стала для меня поддержка этого человека, чья собственная трагедия пробудила в нем симпатию и участие к чужим бедам; такое качество было исключительным и граничило с эксцентричностью. Он вновь протянул руку и спас меня в тот момент, когда я была готова утонуть, на этот раз – в ледяной воде под коркой льда. Его письмо превратило долгие месяцы беременности из периода отчаяния и тревоги во время надежды и даже радости. Его поддержка была настолько безусловной, что я вновь почувствовала себя оптимисткой и подготовилась к новой задаче, уверенная в том, что трудности не застигнут меня в одиночестве.

Было очевидно, что для завершения диссертации остался совершенно определенный срок. Она должна была быть закончена ко времени появления ребенка на свет, в противном случае я могла ее просто-напросто выбросить в мусорную корзину. Я снова собралась с силами и взялась за работу с удвоенной энергией, несмотря на то что мне приходилось постоянно прерываться на домашние дела. Как обычно, это была забота о Стивене, детские вечеринки, детские болезни, торжественные собрания, ужины, обеды, посетители и путешествия. К последним относилась конференция по физике в Дублине. Это была наша первая поездка в Ирландию, и Люси поехала с нами. Ее фотография, похожая на рисунок Хокни, появилась на первой странице газеты «Дублин Таймс»: репортер обнаружил ее читающей книгу в уголке за дверью во время официального правительственного приема.

Так как Джонатан помогал мне во всем: заботился о Стивене и о детях, делал уборку, даже ходил за покупками, диссертация продвигалась медленно, но верно; кроме того, научная работа конкурировала за мое время с пением и визитами к врачу. Во время одного из таких визитов в ноябре я внезапно осознала присутствие в моей жизни четырнадцатинедельного эмбриона, загадочного неземного существа, шепчущего о своем существовании посредством нового клинического аппарата – ультразвукового сканера. Проделав надо мной все обычные процедуры, доктор подключил меня к проводам и, удовлетворившись результатом, спросил, не хочу ли я послушать сердцебиение плода. Ритмичное «тук-тук» крошечного сердечка, суматошно быстрое по сравнению с моим собственным, которое билось медленнее и громче, тронуло меня до слез и сразу пробудило в моей душе глубокую привязанность к новой жизни, явившей себя благодаря этому звуку. Казалось, что дитя взывает ко мне музыкой своего сердца; так, задолго до рождения ребенка, началось его невидимое присутствие в моей жизни; я уже любила его так же, как Роберта и Люси.

Музыка служила постоянным фоном моей беременности, протекавшей зимой. Джонатан назначил себя нашим театральным гидом и часто приносил билеты на концерты, многие из которых проходили в новом университетском концертном зале в пяти минутах ходьбы. Мы сидели на сцене рядом с артистами, на всеобщем обозрении; только так можно было разместить в зале инвалидное кресло. Часто исполнители – музыканты с громкими именами, от Менухина до Шварцкопф [136] , немного задерживались на сцене после выступления, чтобы поприветствовать Стивена. Дома я пела при любой возможности, повторяя свой репертуар перед первым публичным выступлением. Ребенок выражал свое удовольствие: во время исполнения я чувствовала сильные толчки в живот. Мы репетировали, готовясь к двум музыкальным мероприятиям. Одним из них было мое выступление в прологе к Кембриджскому творческому конкурсу в марте, другое ожидалось в феврале – домашний концерт, который устраивали мы с Джонатаном и его друзьями-музыкантами в благотворительных целях. Мы пригласили столько народу, сколько могло поместиться в гостиную, а в перерыве, по домашней традиции, предложили гостям еду и напитки. Затем, уже на большом сроке беременности и с серьезным нервным напряжением, я впервые выступила на сцене (не считая нескольких случаев солирования в церкви). Я спела две народные песни Бенджамина Бриттена и несколько песен Форе, которые участвовали в общем конкурсе. Публика была очень благодарная и восприимчивая; уходя, люди оставили щедрые пожертвования в пользу наших благотворительных целей: исследования лейкемии и недавно основанной Ассоциации по изучению мотонейронной болезни, в которой Стивен официально представлял интересы пациентов. Много лет назад при постановке диагноза нам сказали, что это заболевание очень редкое, о нем мало информации, и поскольку им болеет так мало людей, нет причины для организации группы поддержки. Все это не соответствовало действительности. При помощи ассоциации мы обнаружили, что заболевание, также известное в Америке как болезнь Лу Герига, в честь спортсмена, ставшего ее жертвой в 1930-х, является достаточно широко распространенным. За один и тот же промежуток времени врачи ставили столько же диагнозов «мотонейронная болезнь», сколько обнаруживали случаев рассеянного склероза, который в то время был гораздо известнее широкой публике из-за большего количества сохранивших жизнеспособность больных. Мотонейронная болезнь в обычном случае протекала гораздо динамичнее – обычно два-три года, – нарушая статистику и оставляя пациентов и их семьи без помощи в период кризиса. Обычно у них не оставалось ни времени, ни возможности на создание организации или группы поддержки. При основании ассоциации наконец-то появилась долгожданная информация о болезни. Оказалось, что мотонейронная болезнь может развиваться двумя путями. При острой форме возникает паралич мышц гортани, что приводит к скоропостижной смерти. Более редкая форма, та, что была у Стивена, медленно парализует двигательную мускулатуру всего тела и в конце концов гортань в течение длительного периода – пять-десять лет. То, что Стивен прожил шестнадцать лет со времени постановки диагноза в январе 1963 года, сделало его медицинским феноменом, таким же необъяснимым, как и само заболевание.