Чтение онлайн

– Если ты сейчас не скажешь то, что я хочу услышать, то… - он не договаривает, - ответ она читает в глубине его глаз.

– Я ненавижу ее… ненавижу всеми фибрами души… Она… все из-за Анфисы… Она всему виной… - она говорит, и чувствует, будто он взглядом вытягивает из нее правду наружу. Такое сильное давление, нет она не может ему противостоять. Ей надо сказать, чтобы он перестал… Она больше не может. – Она моя сестра! Доволен! Отвали! – отталкивает его, обессилено падает на пол и ее сотрясают мучительные спазмы истерики.

Такой, которой не было очень давно, с того самого ужасного дня в жизни Натальи.

Слезы льются градом, ее трясет, она не может остановится. Боль, дикая, адская скручивает ее тело. Та самая боль, которая всегда с ней, она питает ее ненависть и дает силы побеждать. Идти напролом к своим целям.

Ната с ней давно сжилась, она стала ее неизменной спутницей. Но сейчас боль выходит из-под контроля.

– Ты обвиняешь Анфису, в том, что твой отец ушел к ее матери? – Аким стоит над ней.

Она видит его начищенные, блестящие туфли.

С большим трудом поднимает голову. Смотрит в его серые глаза, он хмурится, но нет там сочувствия, нет участия.

Из ее горла вырывается глухой, истерический смех. Он усиливается, смешивается с рыданиями.

– Ты… ты… решил, что мой отец бросил мою мать и ушел в другую семью? – слова даются тяжело.

Но она хочет говорить. Впервые за долгие годы, она хочет выплеснуть эту боль.

– Самый логичный вывод, возможно, с какими-то деталями, - его голос хлещет ее холодом.

– Аким… у нас с Анфисой… один отец… одна мать, - выговаривает с запинкой, медленно, изо всех сил глядя ему в глаза. Не позволяя себе отвести взгляд.

Она хочет увидеть его реакцию. Хочет. Видит.

Аким отшатывается. В глазах непонимание. Неверие. Он просчитывает варианты, и не может понять.

Думает, что она лжет.

Но нет, вот сейчас Ната не лжет. Она говорит правду. Именно сейчас, она больше не может держать ее в себе.

Нет, она не думает о последствиях. Она просто должна выплеснуть то, что поедом ест ежесекундно. Много-много лет. Всегда.

– Говори, - глухой голос, который доносится сквозь ее рыдания.

Аким снова возвращается в кресло. Ната ощущает опустошение.

Ей хочется прижаться к его мощному телу, чтобы гладил по голове и хоть немного унял ее боль.

Но она одна на полу, в судорожных конвульсиях, во власти прошлого, которое ее сейчас тянет назад. В тот страшный день.

Она думала, что смогла справиться с этими внезапными приступами воспоминаний. Она больше не просыпалась в ночах, в страшных криках, не чувствуя своего тела. Не дрожала на улице, случайно заметив силуэт, напоминающий отца или мать.

Ната научилась с этим справляться. Но сейчас все вернулось с новой силой.

Она плачет, ползает по полу. Униженная, растоптанная, без сил. Выплакивает свое горе, ждет, когда сможет дышать не задыхаясь. И начинает.

Впервые в жизни ей дико хочется рассказать. Никогда и никому. А сейчас, да.

– Я родилась, когда родители были в браке три года. Папа работал менеджером в офисе. Мама была домохозяйкой. Обычная среднестатистическая семья. Но необычной родилась я. Врачи мне поставили диагноз гиперинсулизм. Моя поджелудочная вырабатывал инсулин в мега объемах. Мой сахар падал до нуля за два-три часа. Меня надо было кормить каждые девяносто минут, или делать укол, если пропустить время, то я отключалась, у меня начинались судороги. Я могла не проснуться.

Больницы, уколы, разное лечение, я не видела нормального детства. Сколько всего пережито. Так было до семи лет. Как-то мать в слезах уложила меня в постель, ушла на кухню. А я не могла уснуть. Захотела в туалет. Тихонько встала и замерла в коридоре, услышав их голоса.

«- Я не могу так больше, понимаешь? – плакала мама. – Мы не живем. Мы существуем. У нас долги выше крыши. Я забыла, что я женщина. Ты что мужик. И я… я беременна… это наш шанс, понимаешь, дорогой. У нас может быть нормальный ребенок!

– Как же мы вытянем еще одного ребенка и Наташу, - голос отца был глухой, убитый.

– Никак. Вот просто никак. Мы загнемся. Мы семь лет боремся. Дальше это продолжаться не может. Я хочу написать отказ. Отдать ее в детский дом. Специализированный, где Наташе помогут.

– Она же наша дочь…

– А тут выбор невелик, или мы угробим себя и еще нерожденного ребенка, или Наташа поедет туда, где ей будет лучше. Пойми, я хочу нормального ребенка. Хочу гулять, играть с ней, а не жить в больницах и думать, что еще продать, чтобы оплатить еще один курс бесполезного лечения!».

– Тогда я закричала, отчаянно и громко. По моим ногам текло теплое… я не удержала в себе. Я упала и плакала. Поползла к родителям. Я молила их не отдавать меня. Говорила, что буду хорошей и послушной. Они пообещали, что этого не произойдет. Уверили меня, что так пошутили. А на второй день приехал друг папы, забрал меня и отвез в жуткое, сырое и серое место. Они даже не сделали этого сами… Они просто сбагрили меня. Потому что у них должен был появиться правильный ребенок, - Ната усаживается на полу, обнимает себя за колени. – А через год случилось… чудо. Хоть врачи сказали, что организм перерос. В общем, моя поджелудочная стала работать нормально. Я была здорова. Меня перевели в обычный детский дом. Но я оттуда сбежала. Я хотела рассказать родителям, что я теперь «нормальная». Застала маму около дома. Она заботливо поправляла что-то в коляске.

«- Мама, я вернулась, я здорова! – кричала ей, подбежала и обняла.

Она с испугом на меня посмотрела.

– Наталья, что ты тут делаешь?

– Я здорова! Я хочу домой!

– Наталья, твой дом в другом месте. У нас… у нас есть наша Анфиса. И мы ее очень любим. А тебе там будет лучше, - сказала, пряча взгляд».

Потом она вызвала отца, и он отвез меня назад.

«Больше никогда так не делай. Теперь тут твой дом».

Он не смотрел на меня, хмурился и злился. Вручил воспитательнице и уехал.

Повисает тишина. Тяжелая. Липкая. Гнетущая.

Слез больше нет. Есть болезненное опустошение. И небольшое облегчение.

Да, каким бы ни был результат Ната рада, что впервые в жизни проговорила это вслух.

– Ты первый, кому я рассказала, - озвучивает это Акиму.

Пусть понимает, насколько она перед ним откровенна. И что Анфиса не заслуживает никакого снисхождения. За ту боль, в которой Ната живет всю жизнь.

Он сидит задумчивый. Лицо побледнело. На скулах желваки. Молчит.