Чтение онлайн

— С вашей мамой всё в порядке, — говорит она монотонно. — Операция прошла успешно. Вам не о чем беспокоиться.

Она лжёт. Я это чувствую каждой клеткой. Но что я могу сделать? Рвать на себе волосы? Биться головой об стену?

Внезапно её взгляд падает на пол, где валяется тот самый стакан. Она не упрекает меня. Она просто достаёт из кармана новый, чистый, ставит его рядом с подносом. И уходит. Замок щёлкает.

Я отшвыриваю поднос ногой. Тёплая жижа разбрызгивается по стене и полу. Жалкий, ничтожный протест. Я падаю на кровать и зарываюсь лицом в подушку, но слёз уже нет. Только сухая, разъедающая ярость.

Лёха. Алексей Вольский. Лютый. Как там тебя? Сидишь сейчас в своём стерильном дворце, попиваешь коньяк? Закрыл сделку? Радуешься? А я здесь. Твоя страховка. Твой разменный фонд.

Сжимаю простыни так, что пальцы немеют. Хорошо. Хорошо, Мухин. Ты выиграл этот раунд. Ты купил меня спасением мамы и посадил в клетку. Но если я когда-нибудь отсюда выберусь... Клянусь, я сделаю всё, чтобы ты пожалел. Я уничтожу тебя. Я уничтожу твой банк, твой пентхаус, твоё самодовольное лицо. Я заставлю тебя ползать на коленях и просить прощения.

А самое страшное, что где-то там, под грудой ненависти, шевелится что-то тёплое и глупое. Что-то, что помнит, как он дул на пораненную ногу. Как в его глазах мелькала не ярость, а боль. Но я давлю это чувство. Топчу его. Оно слабость. А слабость в этом мире значит смерть.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить лицо мамы. Её улыбку. Но оно расплывается, его заслоняет другое лицо. Со сбитыми костяшками и взглядом, полным отчаяния, которое он так старательно прятал.

Нет. Он монстр. А монстрам не верят. Их уничтожают.

Лежу и просто смотрю в потолок. Дышу. Глубоко и медленно, пытаясь загнать обратно эту дикую, животную панику, что рвётся из груди наружу криком. Истерики, крики, удары в дверь — всё это не работает. Это реакция загнанного зверя. А зверя здесь либо усмиряют уколом, либо просто игнорируют.

Мне нужно перестать быть зверем.

Мысль приходит холодная, чужая, но неумолимо логичная. Что они хотят видеть? Испуганную, сломленную женщину, которую можно кормить снотворным и держать в четырёх стенах, пока её ценность, как залога не иссякнет.

А если я перестану быть ею?

Если я стану спокойной. Покорной. Если я буду молча есть их бурду, молча сидеть на кровати, молча смотреть в стену. Если я превращусь в удобный, предсказуемый предмет мебели, который не доставляет хлопот... Их бдительность притупится. Они расслабятся. А расслабленная охрана всегда, всегда совершает ошибки.

Вера в побег — роскошь, на которую у меня сейчас нет сил. Но вера в то, что я могу заставить их ошибиться... В этом есть холодный, острый, как лезвие, смысл.

Я подхожу к валяющемуся на полу подносу, подбираю его, как могу, собираю скользкую кашу с пола, ставлю это обратно на тумбочку. Иду в ванную, беру туалетную бумагу и убираю следы своей ярости.

Затем возвращаюсь на кровать, усаживаюсь поудобнее, складываю руки на коленях. И просто жду.

Я не знаю, сколько времени проходит, наконец, снаружи слышатся шаги. Те же самые, тяжёлые и неторопливые. Ключ поворачивается в замке, и снова входит она. Та же санитарка. Её взгляд сразу падает грязный поднос, стоящий на тумбочке. Женщина молча ставит на тумбочку новый поднос с такой же серой кашей и стакан с мутной водой. Забирает старый.

— Спасибо, — говорю я, и мой голос звучит тихо, немного хрипло от непривычки, но абсолютно ровно: без вызова, без мольбы, просто констатация.

Она снова замирает на секунду. Впервые пристально, изучающе смотрит на меня. Она ждала истерики, слёз, новых требований. А получила... вежливость.

— Можно мне, пожалуйста, зубную пасту и щётку? — спрашиваю я тем же спокойным, почти бытовым тоном, каким можно попросить передать соль.

Санитарка ничего не отвечает. Просто разворачивается и уходит, снова запирая дверь.

Я не двигаюсь. Не позволяю себе даже намёка на разочарование. Просто жду.

Проходит, может, час, может два. Временные ориентиры здесь стёрты. Но когда дверь открывается снова, в руках у неё маленький, самый дешёвый набор: зубная щётка в целлофане и тюбик пасты.

Она кладёт его на тумбочку.

— Спасибо, — снова говорю я, глядя прямо перед собой, не на неё.

На этот раз она не просто уходит. Она стоит в дверном проёме несколько секунд, её тяжёлый взгляд ощущается на моей коже.

— Ведёшь себя умно, — наконец, произносит она своим безжизненным голосом. — Так и продолжай. И тебе будет спокойнее.

И уходит. Щелчок замка звучит громче, чем обычно.

Только когда звук её шагов окончательно затихает в коридоре, я позволяю себе медленно, очень медленно выдохнуть. Мурашки бегут по спине. Это сработало. Всего пара слов, простая просьба, поданная правильно. Я получила не просто зубную щётку. Я получила первую, крошечную уступку. Признание того, что я не просто животное, а нечто, с чем можно иметь дело.

Я поднимаюсь, подхожу к тумбочке и беру тюбик. Рука чуть дрожит от сдерживаемого напряжения. Я откручиваю крышечку. Внутри — стандартная белая паста. Никаких записок, никаких тайных посланий. Я почти смеюсь сама над собой. Конечно. Это не кино.

Но это и не важно. Важен сам факт.

Я кладу щётку обратно и возвращаюсь на кровать. Моё сердце бьётся ровно и холодно. Это не надежда. Это — расчёт.

Они начнут воспринимать меня по-другому. Теперь нужно ждать. Ждать и быть идеальной, скучной, предсказуемой. Ждать, пока их бдительность не ослабнет настолько, что они совершат ошибку.

А когда они её совершат... я буду готова.

Коньяк не берёт. Водка тоже. Почти приконченная бутылка виски оставляет горькое послевкусие, которое не может перебить главного — вкуса пепла. Пепла от сгоревшей жизни.

Мразь! Подонок! Тварь...

Из всех поступков, которые можно было сделать, чтобы начать путь к возвращению бывшей, я выбрал самый фатальный. Он был сразу обречён на провал, но разве я об этом думал, когда представлял её в своём доме, связанную со мной обязательством по договору и не имеющей права расторгнуть договорённости. Я планировал плавно завоёвывать её расположение, а когда почувствую ответные чувства, быстро закончить штурмом.