Чтение онлайн

— В больницу ходишь?

— А чего мне больницы эти, к нам Ирочка из Светлого приходит давление мерить. Она мне и таблетки приносит.

— А глаза? Ты же раньше хорошо видела, тёть Валь, что с глазами?

Вздыхает, отмахивается, отворачивает лицо к окну.

— Ладно, — понимаю я, что от неё ничего не добьёшься. — Давай так: я сегодня у тебя переночую, а завтра сам в Светлое схожу, найду там эту Ирочку и расспрошу её, раз ты мне не отвечаешь.

Сидим молча, каждый о своём думаем, я насчёт пожара. Три месяца назад Артём добился наконец УДО, решение было принято, осталось досидеть срок и меня выпускали. Вот тогда, видимо, кто-то и захотел мне отомстить за сдачу Серого. Дом матери последней недвижкой на мне был. Остальное всё Дашке отписал.

— Алёш, а ты где так долго пропадал? Времени то прошло сколько? Раньше каждый квартал заезжал и чаще, а сейчас поди лет пять не был?

— Четыре, тёть Валь. Работа такая. Занят был сильно. Но теперь чаще к тебе буду заходить, не переживай.

— А она к тебе приезжала. Твоя бывшая. Дарьюшка, — Ильинична говорит это тише, словно не до конца уверена, нужно ли мне это сообщать.

— Когда? — эти слова как тупой гвоздь в голову. — Зачем приезжала?

— Вещи какие-то привозила, я ей ключ от дома давала. Эх... Всё сгорело…

— А что говорила? — спрашиваю Ильиничну, пока та снова не расплакалась.

— Ничего не говорила, только с тоской такой смотрела, словно весь мир похоронила. Она давно приезжала, очень давно, даже не помню когда. И уехала быстро. Вот такие дела, Лёшка. Такие дела.

Машинально пью из кружки горячий кипяток с бледной заваркой на мяте, думаю. Скорее всего вещи из пентхауса привозила, перед продажей, а это реально давно было. Артём мне говорил про единственную её сделку, и то, себе не взяла, всё в бумаги вложила. Не понимаю. Если ненавидит, зачем бережёт?

Ещё какое-то время беседуем с Ильиничной, она мне рассказывает деревенские новости, кто с кем войну ведёт, кто уехал, а кто, наоборот, вернулся и строится, про Светлое вспоминает, что сейчас в храм дойти одна не может, снова плачет.

Как за окном начинает темнеть, старушка собирает нехитрый ужин на двоих, вместе едим и укладываемся спать. Утром пойдём в Светлое вместе. И в амбулаторию сельскую её отведу, и в храм наведаемся. Может, хоть там меня отпустит. Там всё по-другому, даже дышится свободнее. Пойдём к отцу Симеону.

Утром чуть свет, отправляемся в Светлое. Тётя Валя держится за мой локоть, кутаясь в пуховый платок, спотыкается, видит совсем плохо.

— Сначала в амбулаторию заглянем, — рассказываю я ей, — нужно у Ирочки расспросить про твой диагноз. Чтобы понимать, как тебя лечить, хорошо?

Старушка кивает, кажется, что сейчас для неё это не главное, а главное то, что рядом я и сам принимаю решения. Не хватало ей этого, простого человеческого отношения. Куда Витёк смотрит? Мать же.

По грунтовке доходим до ровной сельской дороги, теперь ей идти легче, она что-то мне рассказывает про свою жизнь, а я думаю о том, что нужно срочно приобрести какое-нибудь транспортное средство для удобства передвижения.

В амбулатории очередь. Сажаю Ильиничну на лавку в коридоре, сам иду искать эту Ирочку. Нахожу. Молодая фельдшер с усталым, но добрым лицом.

— Валентина Ильинична? Да, она у нас на учёте. Гипертония и катаракта в запущенной стадии. Говорили ей в райцентр, на операцию, хотели направление дать. А она отказывается. Боится. Я выписала ей поддерживающие капли, говорит что капает, но я, если честно, сомневаюсь. Зрение, Алексей… оно уже не вернётся. Можно только не дать совсем ослепнуть. Хоть что-то сохранить. И нервничать бы ей поменьше. Сдала старушка после того пожалра, сильно сдала.

Внутри всё каменеет. Киваю, благодарю. Возвращаюсь к Ильиничне, беру её под руку.

— Всё, тёть Валь. Теперь в храм.

Старушка улыбается, облегчённо вздыхает. Ей главное внимание.

Идём к храму. И я замечаю явные перемены. Храм в Светлом я помнил обшарпанным: покосившаяся ограда, ржавая кровля на сторожке. Теперь же — новый, тёмный забор из крепкого штакетника, свежий шифер на хозяйственных постройках. Выглядит… ухоженно. Небогато, но с любовью.

Входим во двор. Чистота, порядок. Даже зимой чувствуется рука, которая не даёт месту запустеть. Ильинична крестится на купола, шепчет молитву. Веду её внутрь, чтобы отогреться.

В храме тепло, пахнет воском, ладаном и старой древесиной. А ещё чем-то новым. Словно свежей краской, лаком. Взгляд падает на икону в центре. Большую, в резном киоте, явно новую. Лик Богородицы не суровый, а удивительно мягкий, печальный и добрый. От неё веет таким покоем, что на миг перехватывает дыхание. Дорогая работа. Очень дорогая.

За свечным ящиком никого. Решаем подождать, спешить нам некуда. Сажаю Ильиничну на скамью, сам стою, разглядывая обновления. Кто-то вложил сюда не только деньги, но и душу. Богатый паломник или местный меценат? Усмехаюсь про себя, не один я хочу душу очистить в святом месте, желающих в этом мире немало видимо.

Из алтаря выходит настоятель — отец Симеон. Такой же, как в памяти: борода, спокойные глаза, простая ряса. Он сразу видит нас, подходит.

— Здравствуйте, батюшка! — тётя Валя тут же поднимается с лавки, но он кладёт ей руку на плечо, оставляя сидеть.

Отец Симеон статный, силой от него веет, и не только физической. Как подошёл к нам, так словно спокойствием накрыло, всё мирское стало казаться не таким уж и важным. Рассказываю ему про Ильиничну, что привёл старушку помолиться, спрашиваю об изменениях в храме. Батюшка не скрывается.

— Душа заблудшая здесь пристанище нашла, — отвечает не прямо, но смысл понятен, — помогает храму, и самой себе легче делает. Ты же тоже не просто так сюда пришёл? Ноша тебе плечи гнёт. Расскажешь?

Отходим вместе от тёти Вали как раз к новой иконе Богородицы. Как на духу выкладываю свою жизнь. Здесь словно легче признавать свои ошибки, легче открывать их другому, чувствую, что не осудит. Отец Симеон слушает внимательно, не перебивая, и только когда я заканчиваю свой рассказ, медленно подносит руку к своей бороде и проводит по ней сверху вниз.

— Бог милостивый, Алексий, — как заключение слышится из уст священника. — Молись и будешь прощён. Не закрывай сердце, помогай, тем, кто нуждается, всё зачтётся.

— Можно мне при храме работу какую-нибудь? Мне платы не нужно, я руки хочу занять благим делом. Поможете, батюшка?

Симеон задумывается, и впервые за всё время, пока мы стоим у образов, я вижу слабую одобряющую улыбку.

— Работы в храме хватает, руки рабочие никогда лишними не будут. Приходи завтра после утренней службы, обеспечу трудом на благое дело. Хороший ты человек, Алексий. Помогу, в стороне не останусь. Но и ты не бросай, то, что начал, если выбираешь светлый путь, следуй ему до конца. В тёмное всегда легче дорога, отмывать грязь сложнее. Не ропщи, когда трудно будет. Бога в сердце держи, он всегда поможет. Благословляю тебя, иди с миром.