Чтение онлайн

— А что будет дальше? — в его голосе звучит страх, от которого сжимается сердце. — Теперь… теперь они будут жить с нами? У нас же дом большой! У меня рядом есть спальня, можно для Стеши. Сделаем ремонт, все розовое! Или… или мы для них третий этаж выделим? Я могу свою коллекцию роботов подвинуть, место освободить!

Я сажусь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и кладу руки сыну на плечи. Хрупкие детские плечи, на которые уже падает тень взрослых проблем.

— Слушай внимательно, сынок. Наш дом там, где мы с тобой. И да, в нем теперь всегда будет место для Стеши и Анфисы. Но давай не будем собирать всех, как солдатиков в коробку. Сначала надо построить мост. Длинный и крепкий. Они на другом берегу. Мы здесь. Понимаешь?

Олег кивает. Не совсем уверенно, но вдумчиво. Потом его лицо озаряется новой мыслью.

— А я…, а я теперь могу считать ее сестрой? Говорить ей об этом? И всем можно сказать? — в его глазах загорается хрупкий и драгоценный огонек гордости. — Я буду о ней всем рассказывать! И буду ее защищать! Если где-нибудь ее обидят…

— Можешь, — мой голос дрожит. — Она твоя настоящая сестренка. Твоя кровь. И это навсегда. А защищать — это самая главная мужская работа. Но запомни: защищать — это не только кулаки. Это быть рядом. Слушать. Поддерживать. И учить правильно падать, чтобы вставать. Договорились?

— Договорились! — сын выпрямляется, как солдат, принявший присягу. Но тут же его лицо снова мрачнеет от нетерпения. — Пап, а когда мы пойдем к ним? Стеша сейчас с больной ножкой. И, наверное, боится, как и ты. Мне не нравится, когда она грустит. Мы можем сделать первый шаг прямо сейчас?

Его простые и прямые слова, как удар током, возвращают мне способность мыслить, планировать, действовать. Олег прав. Нельзя оставлять Стешу и Анфису в этой тишине, отравленной болью. Нужно простое, ясное действие.

— Можем, — говорю я и чувствую, как в онемевшую душу возвращается что-то похожее на решимость. — Позовем их на завтрак. Как обычные люди. Как… как семья, которая только учится быть семьей.

— Давай! — Олег оживляется, окидывает нас обоих критическим взглядом. — Нам надо… выглядеть нормально! А то мы как после шторма!

Он прав. Мы оба помяты, с красными глазами. Операция «Презентабельный вид» в режиме аврала.

Начинается хаос, достойный кинокомедии. Олег пытается надеть джинсы на обе ноги сразу и едва не падает.

Я, роясь в шкафу, в спешке хватаю первый попавшийся темный свитер и с трудом натягиваю его через голову, обнаруживая, что он слишком в обтяжку и явно на размер меньше. Мда…

Олег смотрит на меня и фыркает. Мы хохочем нервно, с надрывом, но это смех, и он очищает. Это первые легкие, почти нормальные звуки в нашем новом треснувшем мире.

Мы подталкиваем друг друга, бормоча: «Быстрее, они уже, наверное, выходят!»

— Ой, я же в разных носках! — ахает Олег.

— Никто не будет смотреть на твои носки под джинсами, — успокаиваю я, сдирая тесный свитер и находя нормальный.

— А если будут? Надо, чтобы всё было идеально!

Наконец, более-менее приличные, мы приступаем к обуванию. Олег усаживается на пол, прикусывая язык от старания, и сосредоточенно начинает завязывать шнурки на своих кроссовках, бормоча заклинание: «Крестик, петелька, ушко… тяни!»

Я, улыбаясь его усердию, подхожу к двери. Мне нужно глотнуть свежего воздуха из коридора, проверить, настроиться на этот невероятный, пугающий и такой желанный «семейный» завтрак. Тяну ручку на себя.

И замираю…

В трех шагах, в мягком обманчиво-нежном свете бра стоят Анфиса и Артём. Мой друг. Он слишком близко.

Наклонившись к уху Анфисы, он что-то шепчет и губами едва не касается ее мочки. Рука друга лежит на ее предплечье якобы утешающе, но с намеком на право.

Анфиса стоит с опущенной головой и уставшим потерянным лицом. Она кажется такой маленькой и беззащитной на фоне его уверенной массивной фигуры.

И во мне что-то щелкает. Не ревность. Нечто более древнее, дикое и примитивное. Яростное и слепое чувство собственности, помноженное на всю накопленную за ночь ярость от украденных лет.

Градов вторгается в мое пространство. К моей женщине. В ту самую хрупкую, только что намеченную линию будущего, которую мы с ней едва начали прощупывать сквозь руины общей лжи. Артём в эту секунду становится не другом, а символом всего, что может снова украсть, отнять, разрушить.

Разум отключается. Остается только инстинкт и белый шум ярости в висках.

— Руки прочь, — рычу хрипло, не узнавая свой голос.

Я рвусь, как спущенная с цепи пружина. Одним движением оттесняю Анфису в сторону, встаю между ней и Артёмом, и мой кулак, вобравший в себя горечь шести потерянных лет и страх перед будущим, со всей силой летит в удивленное, но уже успевшее напрячься лицо того, кого я еще вчера называл другом…

Анфиса

— Анфиса. Всё в порядке? Вы выглядите… будто только что прошли сквозь бурю.

— Я… — начинаю и не нахожу слов. Просто стою, сжимая руки в кулаки и чувствуя, как по телу проходит дрожь.

Артём делает небольшой глоток кофе, его взгляд становится проницательным, аналитическим. Он видит всё: мои заплаканные глаза, дрожь в руках, растерянность и уязвимость. Обнимаю себя руками, чтобы хоть как-то защититься…

— Знаете, это почти сюрреалистично, — говорит Артем тише, приближаясь на полшага. — Увидеть вас здесь, с ним. Я ведь сразу и не понял, кто вы такая.

— Что? — вырывается у меня. Я не понимаю.

— Та самая девушка, — поясняет он, и в его голосе появляются горькие нотки. — Его личный призрак. Единственный провал в безупречной карьере Игоря Чернова. Его рыжее наваждение.

Мне хочется отвернуться, уйти, но ноги будто приросли к полу.

— Вы не имеете права… — начинаю, но мужчина перебивает, и его тон меняется. Из участливого он становится холодным, почти жестоким.

Артем выбрасывает почти полный стаканчик кофе в мусорку.

— Он после вашего исчезновения превратился в машину для саморазрушения. Вы в курсе? — спрашивает, и каждое слово бьет точно в цель. — Провалил два ключевых контракта, потому что не мог сосредоточиться. Отменил подписание в Лондоне, сорвавшись в Новосибирск по ложному следу. Нанимал детективов, которые тянули из него деньги, и чуть не пошел к гадалке. Потом был этап тихой системной поломки. Работа, сын, пустота. И коньяк. Каждый вечер. Чтобы заглушить тишину, в которой не звучал ваш смех.