Чтение онлайн

— И ты даже не выслушаешь мою версию?

(POV Кирилл)

— У тебя еще есть, что мне сказать? — Марго удивлена и скептична.

Она выговорилась, сбросила на меня свою бомбу и совсем не настроена меня слушать. Она хочет поскорее уйти, но я не позволю. Больше я не совершу этой ошибки.

Я уже отпускал ее, не заставив выслушать, как все было на самом деле. Оскорбленный ее недоверием, не попытался объяснить, доказать, что на той записи все совсем не так, как выглядит. А потом сам не дал ей возможности оправдаться в похожей ситуации, и мы потеряли друг друга.

Сейчас я этого не допущу.

На кону не только мы, но и наша дочь.

— Есть. Что именно ты тогда слышала?

— Ты не помнишь, что говорил? Конечно, ведь столько лет прошло. За это время ребенок почти вырос… А у меня каждое слово черной татушкой набито в голове. Я бы тоже хотела забыть… — горько.

От ее горечи неприятно жжет где-то в солнечном сплетении. Горячо и больно — жуть.

Представляю, как болит у Риты…

Сглатываю как невротик.

— Я помню. Помню смысл, но не фразы дословно, — она осуждающе усмехается, и я торопливо объясняю. Оправдываюсь: — Потому что я придумывал те слова на ходу. Про проект, про бизнес — все это не было правдой, я говорил не то, что думал и чувствовал. Это была ложь, которую я наспех придумал, чтобы успокоить маму. Она тогда только что выписалась после операции, проходила сложную реабилитацию, и ей было противопоказано любое волнение. Я должен был купировать его любой ценой. Быстро и убедительно.

— У тебя получилось. Меня ты точно убедил, Потемкин. И купировал. Поздравляю.

— Ты не должна была этого услышать.

— Чтобы не нарушить твоих планов?

Никогда не видел ее такой. Циничной и непробиваемой. Она как обвинитель на суде, безжалостно пуляет фактами, надеясь, что каждый следующий окажется для оппонента смертельным.

— Наших планов. Мои не расходились с твоими.

— А ты знал мои планы? Уверен? — чуть красноватые и припухшие от контакта с солью губы кривятся в усмешке.

И я отвечаю честно, открываюсь перед ней, иначе до нее не достучаться.

— Я чувствовал. Кожей и, если хочешь, задницей ощущал, что мы на одной волне. Что хотим одного и того же. Что мы готовы забыть прошлые обиды и начать все сначала. Вопреки желаниям наших родных. По крайней мере, я хотел именно этого. Ты нет?

Отводит взгляд. Отворачивается и отходит к окну-хамелеону. За ним уже стемнело.

Вновь оборачивается на меня.

— И что же так взволновало твою маму? — меняет тему.

— То, что мы с тобой снова вместе.

— Ты сказал ей, что мы вместе?! — в искреннем возмущении она подается вперед. — Мы же просто…

Мягко обрываю ее наезд.

— Не говорил. Она заметила у меня женские вещи, спросила, чьи, а я, забывшись, ляпнул, что твои. Вырвалось. Она… среагировала.

— Чем же я так не угодила Надежде Ивановне? — вновь возвращает себе язвительный тон, но все с той же горечью в голосе.

Чем же…

Смотрю на нее молча, долго, не в силах произнести ни слова. Не потому что мне нечего сказать, а потому что о таком говорить очень и очень трудно. Это личное и болезненное — травмирующее. И слишком… мое.

Как признаться ей, произнести, глядя в глаза, что подыхал после нашего разрыва? Подыхал и бухал. Жестко, по-черному.

А пьяный и неадекватный строчил бесконечные смски ей.

Бывшей.

На старом телефоне без симки.

В них я и обвинял, и сливал обиду, и молил простить, и клялся в любви.

Вместо того чтобы встать и попытаться все исправить…

У меня до сих пор есть тот телефон. Сто семьдесят восемь неотправленных сообщений. В очереди на отправку.

Эпизодически приходя в сознание, я презирал себя тогда за эту слабость, за эту позорную зависимость. А теперь рассказать о ней вслух? Рассказать той, кто сделала это со мной?!

Мать тогда была рядом. Это происходило у нее на глазах. Она боялась за меня, она меня вытаскивала.

И пока я ненавидел себя, она возненавидела Риту.

Как тебе это рассказать, цветочек?..

— Она не простила тебе того, что ты… Что мы расстались, — смягчаю формулировку.

— Она не простила? — чуть ширит глаза, потом снова отворачивается к окну.

Задумчивая.

И родная до рези в глазах.

Смаргиваю это ощущение.

Рита долго смотрит в темноту и молчит. И я молчу.

Мне кажется, что она принимает какое-то решение, и не хочу ей помешать. Даже если решение не в мою пользу.

Я уже тоже все решил и не отступлю.

— Она не простила, — повторяет. — А ты?

— А я не простил себе.

Как это случилось со мной?..

Как так вышло, что у меня есть дочь от любимой женщины, а я о ней не в курсе?

Где и в чем я так накосячил, что моя Маргаритка предпочла уехать в Сибирь и рожать там, чем поговорить со мной о том бреде, который услышала в тот день?

В день, в который узнала, что беременна…

Она не сказала этого прямо, но это очевидно. Иначе нахрена был тот спектакль с прокладками?

Простенько и красноречиво.

Изобретательно…

Почему, Рит? За что?

Неужели, правда, из-за тех слов, глупых и нелепых, которые я нес в страхе спровоцировать у матери еще один инфаркт? Она едва выкарабкалась после первого, тоже вызванного сильным эмоциональным перенапряжением, и я просто не мог стать причиной второго.

Когда я брякнул то самое имя, у мамы вся кровь отлила от лица. Даже губы побелели до цвета вареной куриной грудки, и волосы тоже резко потускнели, позеленели. И затряслись, как у алкаша. Она с трудом произнесла "Р-риты?". Я ужасно испугался тогда. Боялся, что у нее прямо сейчас случится новый кризис, и сходу сочинил то, что должно было ее успокоить. И это сработало. В тот момент это казалось важнее.

А Марго я собирался все объяснить позже.

И не думал обманывать ее, скрывать такую жесткую реакцию матери. Хотел, чтобы мы вместе придумали, как нам победить неприязнь родителей. Потому что ее предки меня тоже на дух не выносят.

И, к сожалению, есть за что.

Они все, включая гостей на юбилее семьи, своими глазами видели, как я "сосался" в приватной кабинке — кто придумал делать у них стеклянные стенки, хоть и тонированные?.. — с левой тёлкой. Так, выкупая долг братишки, я лишился любимой девушки. И расположения ее семьи.

— Ты соврал мне, ты соврал в лицо моему отцу, — обвиняла она меня, когда я, перевернув небо и землю, нашел ее в лагере, куда она уехала вожатой, чтобы смыться из города и от меня. — Даже если бы я простила тебя, они — никогда. Мне не нравятся дела, в которых мой парень ведет себя как валютная шлюха. И моим родителям такой зять не нужен!

Воспоминания наших последних разговоров сменяются в моей голове воображаемыми диалогами, которые я веду с ней о Еве. В которых и обвиняю, в бешенстве бросая резкие фразы, жестокие и разрушительные, сливая обиду. И уговариваю понять меня, побыть в моей шкуре и принять мои условия.