Чтение онлайн

Во рту появляется мерзкий привкус крови. В голове выстраивается простая но от этого не менее поганая линия: подписи в гостевой книге — отличный тренажёр для рук подделывателя. Ключ из маминой связки — лёгкий доступ в комнату, куда посторонних не водят. Конверт, где лежит формулировка, которой достаточно, чтобы качнуть «традицию», превратив её в порох. И рядом человек, который когда-то был в команде моего отца, а потом как-то слишком быстро оказался у конкурентов, у тех, кто хочет растащить компанию по камушку.

— Ты хочешь сказать, — выговариваю с трудом, — что Дина… играла на их стороне?

— Я не хочу ничего говорить, — мягко отвечает мама. — Я хочу, чтобы ты был осторожен. Ты слишком увлёкся, — касается моей руки, взгляд у неё теплеет. — Я вижу, как ты на неё смотришь, сынок, — сочувственно улыбается. — И я бы хотела, чтобы ты был счастлив. Но в бизнесе существуют люди, которые умеют мимикрировать под «любовь».

Мы молчим какое-то время. А потом мама добавляет негромко:

— А если она ещё и забеременеет от кого-то, кто этот «рычаг» держит, — мы оба понимаем, чем это для компании обернётся. Ребёнок станет аргументом, который тебе не перебить. Ты потеряешь контроль. Всё, что выстроили твой отец и я, уйдёт в чужие руки.

Слово «ребёнок» ударяет неожиданно. Я вспоминаю Дину под снегопадом, под мягким светом фонаря, когда она смеётся и ловит ладонями крупные влажные хлопья. В груди на миг становится тепло. И тут же — холоднее, чем было. От кого-то. Невыносимо.

— Ты уверена, — говорю глухо, — что фотографии не смонтированы?

— Проверь, — спокойно отвечает мама. — И подписи проверь. И конверт. Проверь всё, — пододвигает ко мне обе папки. — Только сделай это быстро. Пока они не сделали следующий ход.

Я проверяю. В течение недели. И практически не сплю.

Юрист приносит заключение: определить подделку невозможно, даже если это она, то выполнена мастерски, подпись подтверждается. Архив храма подтверждает факт доступа в комнату в те часы: запись в журнале, подпись настоятеля, идентичный ключ в книгах учёта. Камеры внешнего наблюдения улавливают тот самый момент, где Дина принимает конверт из рук отца Василия; отец Василий божится, что там были «простые реликвии», но в тот же день копии «реликвий» оказываются у фонда. Тот самый юрист светится в логах входа на их сервер. Цепочка идеальная. Прямых доказательств вроде бы нет. Но косвенных достаточно, чтобы сложить пазл в картинку, которую я ненавижу.

Совет давит: «Мы видим риски. Вы слишком эмоционально вовлечены. Дайте нам внешнего управляющего хотя бы на переходный период». Представители фонда улыбается ровной улыбкой, конкуренты… такое ощущение, что молча злорадствуют. Мама тоже молчит, но её молчание как поручень, за который можно держаться, когда лестница качается.

А я хожу кругами, как загнанный зверь, и ненавижу каждую свою мысль.

Если это ложь — почему Дина мне ничего не рассказала? Почему ни одним словом не дала понять, что рядом с ней происходит какая-то возня? Она же не могла не заметить! Почему принимала ключ, почему брала конверт? Зачем? Ради кого?

А если это правда… То почему именно со мной она выстраивала тот хрупкий, чистый мир, где можно смеяться под снегом и говорить «всё будет по-настоящему»? Зачем смешивать то, что не смешивают?

Я ловлю себя на дурацких, болезненных мыслях: вспоминаю её телефон, наши диалоги, проверяю в памяти, не исчезала ли она на подозрительные часы. Становлюсь нелепым ревнивцем, каким клялся не быть. И мне стыдно — так же сильно, как больно.

А потом мама тихо кладёт мне на стол короткое сообщение, пересланное от кого-то из «доброжелателей»: «Если она ещё и забеременеет, вам поздно будет думать о браке. Наследники решают всё лучше любых договоров».

И я понимаю, что больше не могу терпеть.

Формулу, которой меня учили с детства, я знаю наизусть: защити компанию — потом думай о себе. Она звучит сухо, как инструкция к пожарному щиту. И я ненавижу её сейчас, как никогда. Потому что в эту формулу не помещается живой человек, в которого я успел… — я даже мысленно не договариваю слово. Но формула всё равно срабатывает.

Я вызываю юристов. Мы открываем временный план, на случай если брак не регистрируется. Я подписываю бумаги, от которых становится тошно — уведомления, резервные решения для совета, поручения по денежному эквиваленту её доли. Холодные, как металл. Каждую подпись ставлю так, будто отрубаю себе по пальцу.

Потом долго сижу в тёмном кабинете и смотрю на окно. За стеклом шумит город, где вот-вот начнётся снег. В голове та самая ночь на бульваре, открытая коробочка, её смех, мой голос: «к чёрту договор». Я бы сжёг все договоры мира, если бы она меня по-настоящему любила. Если бы доверяла. Но то, что я вижу сейчас — не бумага. Это чужие руки на нашей двери. Это рычаги, с которыми меня обставляют. И намёки на то, что завтра кто-то чужой сообщит, что моё место рядом с Диной уже давно занято другим.

Мама появляется на пороге без стука.

— Ты уверен? — спрашивает шепотом.

Я долго молчу. Во рту сухо, как в пустыне — последние дни я питался одним кофе.

— Я уверен, что так правильно, — отвечаю, не узнавая свой голос. — Для компании.

— А для тебя? — она делает шаг и касается моей руки. — Для тебя, сынок?

Я отвожу ладонь, потому что иначе не смогу уйти.

— Для меня… — смеюсь беззвучно, — для меня это будет ад. Но я пройду.

Она кивает. Не обнимает, только осторожно гладит по плечу. И это единственная нежность, которую я сейчас могу вынести.

Ночь пахнет железом и снегом. Водитель спрашивает, куда ехать. Я называю адрес и прошу не ждать.

Поднимаюсь на нужный этаж пешком. Стук подошв по ступеням гулко отдаётся в голове. На площадке перед её дверью я останавливаюсь, кладу ладонь на холодные перила, и вдруг понимаю, что у меня нет запасного варианта для того, как пойдёт наш разговор. Только один набор.

«Свадьбы не будет».

Эти слова звучат внутри, в моей голове, и меня бросает в жар. Но я всё равно поднимаю руку и звоню. Потому что, если не сейчас — то никогда. Потому что я должен вскрыть эту рану, выпустить гной и наконец успокоиться.

И потому что я до последней секунды хочу верить, что она скажет хоть что-то, что разобьёт эту грязную логичность в пыль. И я не буду говорить ничего из того, что заучил.

Но, к сожалению, всё выходит по тому сценарию, который я предвидел.

Артур

Настоящее время

Я выхожу из пекарни слишком быстро, почти бегом, хотя не собирался. Холодный воздух бьёт в лицо, но не отрезвляет. Руки всё ещё помнят тепло чашки — и тонкий голосок: «Здравствуйте. Я Нина».