Чтение онлайн

Нина.

Имя крутится в голове, сбивая дыхание. Ей пять. Да ещё плюс время на беременность. Ровно столько, сколько прошло с той самой зимы.

Я сажусь в машину, сжимаю пальцами руль так, что суставы хрустят. Всё рушится. Все шесть лет я жил с убеждением: Дина меня предала. Документы, подписи, фотографии — я поверил. Я хотел верить. Это давало смысл разрыву, иначе… иначе я должен был признать, что разорвал то, что было настоящим.

Но если ребёнок её… если она моя дочь?

Сердце обрывается. Перед глазами лицо девочки, те же карие глаза, что у Дины, и смешная привычка кусать губу, когда сосредоточена. Она так похожа… слишком похожа.

Но тогда выходит, что всё было ложью. Тогда выходит, что я бросил беременную женщину, свою невесту, которая мне доверяла.

Нет! Я сжимаю зубы. Нет, я не могу вот так перечеркнуть всё, во что верил. Я видел бумаги, я слышал маму, я знаю, что фонд получил «её подписи». Я помню фотографии. Я не придумал это!

И всё же внутри растёт другое, жгучее, невыносимое. Воспоминания о том, как она смеялась под снегом. Как я сам говорил «к чёрту договор». Как хотел поверить, что для нас всё будет по-настоящему.

Если это всё была ложь, то почему ребёнок так похож на меня?

А если правда — зачем тогда та грязь, в которую я окунулся?

Я мечусь между прошлым и настоящим, как зверь в клетке. Каждый шаг ломает версию, в которую я так упрямо верил. Либо Дина предательница — и тогда этот ребёнок чужой. Либо ребёнок мой — и тогда предатель во всей этой истории вовсе не она.

От этой мысли подкашиваются ноги, а в желудке скручивается такой страх, какого я в жизни не чувствовал.

Я закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья и впервые за много лет не знаю, что делать. Собравшись с силами, еду в гостиницу.

В номере темно. Я не включаю верхний свет, только настольную лампу, жёлтый круг выхватывает стол, чемодан и папку, которую я таскаю с собой, словно талисман. Шесть лет назад именно эти бумаги стали для меня приговором. Я сохранил всё: копии, фотографии, даже заключения экспертов. Потому что с ними было легче. Потому что с ними моя жизнь хоть как-то объяснялась.

Раскладываю всё на столе. Пальцы дрожат, но я заставляю себя по одному вытаскивать листы. Сколько раз я уже на них смотрел.

Подписи. Те самые росчерки, на которых строилось обвинение. Доказать, что это подделка, не смогли. Я смотрю снова — и теперь мне уже кажется, что они не такие, как у Дины, я ведь столько раз видел, как она расписывалась. Или это уже обман зрения?

Фотографии. Дина у храма, конверт в руках. Тогда мне казалось, что это железное доказательство. Но сейчас… На снимке видно только, что она что-то берёт. Лицо у неё растерянное, а не довольное. И рядом с ней тот юрист, лощёный хлыщ, которого я ненавидел. А если это была подстава? Если её просто использовали, а я поверил самому удобному варианту?

Ставлю локти на стол, упираюсь лицом в ладони. В горле словно колючки застряли.

Мама. Её голос тогда звучал так уверенно. «Будь осторожен. Она могла использовать тебя». «А если она забеременеет — потеряешь всё». Тогда эти слова резали, но я принимал их, как лекарство. Потому что боялся. Потому что проще было поверить в предательство Дины, чем допустить, что я разрушил то единственное настоящее, что у меня было.

А теперь этот ребёнок. Девочка, которая смотрела на меня Диниными глазами. Она могла быть моей. Она может быть моей.

Но если это правда, значит, я не просто ошибся. Я предал её. Оставил её одну.

Сердце сжимается до боли. Я пытаюсь отогнать эту мысль, возвращаюсь к бумагам. Перелистываю снова и снова, как будто надеюсь найти в них прямое оправдание, доказательство, что был прав. Но нахожу только вопросы. Почему подписи слишком ровные для её почерка? Почему даты совпали подозрительно точно с нашими поездками? Почему я никогда не поговорил с ней напрямую?

Я не говорил. Я сразу решил. Решил за неё, за себя, за нас обоих.

Встаю, хожу по комнате кругами. Стены давят. Внутри всё рвёт на части. В одну секунду я убеждаю себя: «Нет, это ребёнок другого. Она использовала меня, я был прав». В следующую — вижу её лицо, хлопья снега на длинных волосах, слышу смех Нины, когда она показывает свой рисунок, и вся версия рушится.

Я схожу с ума.

Останавливаюсь у окна. Снизу доносится шум редких машин, огни фар вспыхивают и гаснут. Мир живёт дальше, словно ничего не случилось. А у меня словно выдернули опору из-под ног.

И я впервые за шесть лет всерьёз думаю: а что, если всё это время я верил в ложь?

И если да — как теперь с этим жить?

Я поворачиваюсь к столу, собираю папку обратно. Сжимаю её, словно держу в руках не бумаги, а доказательство собственной вины.

Завтра я начну. Пойду по следам. Найду каждого, кто был рядом тогда. Вскрою всё, что прятали шесть лет.

И если окажется, что я ошибся… я не знаю, как посмотрю ей в глаза.

Но если я прав — мне придётся доказать это самому себе. Иначе я никогда не смогу жить дальше.

Дина

Ночь я почти не сплю. Всё внутри словно качается: то кажется, что всё это было сном, то снова вижу его глаза, холодный тяжёлый взгляд, такой же, как в тот день, когда он сказал, что свадьбы не будет. Шесть лет назад и вчера — никакой разницы, будто время склеилось в один миг.

Я ловлю себя на том, что жду его снова. Слышу звон колокольчика над дверью даже сквозь гул миксера, всматриваюсь в силуэты прохожих за окном. И одновременно боюсь — до дрожи в коленях, до сухости во рту.

А вдруг он действительно придёт?

А вдруг — нет?

Утро проходит в обычной суете: Нина помогает продавщице раскладывать булочки, болтает без умолку, я улыбаюсь через силу, чтобы не выдать тревоги. Но внутри всё клокочет.

Когда дверь открывается, я вздрагиваю. Сердце тут же падает куда-то вниз. Я уверена, что это он. Но в зал входит другой мужчина — высокий, в дорогом костюме, с портфелем. Лицо кажется смутно знакомым, словно я его где-то видела раньше, но не могу вспомнить где.