Чтение онлайн

Назар сильный. А сильные мужчины редко выбирают свободу, когда на кону стоит долг и чужая жизнь.

Слышу собственный стук сердца в ушах. Колючий ком обиды царапает горло.

— Ты чего, Вероника? — лениво тянет Нина, но в её глазах мелькает любопытный огонёк, будто она наслаждается моей реакцией.

Поджимаю губы, но не отвечаю. Сил нет…

В груди нарастает холодная, глухая пустота.

Назар говорил мне о будущем, обещал: «Потерпите немного». А я вдруг ясно вижу: никакого «вместе» не будет. Не со мной. Не с Надей.

У него уже есть семья. Жанна цепкая и жадная. Тёща… Не знаю, какая там тёща, но думаю, что у такой дочери и мама соответствующая. И он будет их тащить…

Мне хочется уйти, спрятаться в своём кабинете, чтобы никто не видел моего лица. Потому что оно сейчас выдаёт всё: и боль, и отчаяние, и злость на саму себя.

Я делаю шаг назад, но рука всё ещё сжимает край стола. Кажется, если отпущу — упаду.

Отстраняюсь от стойки, с трудом выпрямляясь. Кажется, ноги налились свинцом, колени подгибаются. Нина что-то ещё говорит, но слова проходят мимо, как через воду.

Дверь моего кабинета закрывается за спиной глухо, и я мгновенно прислоняюсь к ней затылком. Холодная поверхность приятно холодит, будто ледяной компресс на раскалённую голову.

Внутри что-то рвётся. Дышать тяжело. Грудь сжимается, будто туда вбили клин.

Делаю пару шагов к столу и опускаюсь на стул, но тут же срываюсь, встаю и начинаю ходить по кабинету. Каблуки глухо стучат по полу, этот звук будит во мне какую-то воинственность, решимость.

Раз-два-три… Раз-два-три…

Ярость растекается по венам, в крови гуляет адреналин, пальцы сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони.

Слишком больно. Слишком обидно.

На глаза наворачиваются слёзы, горячие, злые, как ртуть. Я смахиваю их тыльной стороной руки, но они снова катятся.

— Дура, — шепчу я себе. — Ника, какая же ты дура…

На мгновение мне кажется, что я слышу его голос: «Потерпите немного. Всё закончится». Эти слова отзываются эхом, но теперь они звучат, как ложь.

Вдох, выдох. Я падаю в кресло, утыкаюсь лицом в ладони.

Перед глазами всплывают картинки: Надя с её тонким голоском «Мама, папа придёт?». Назар с его «Скоро всё закончится». И я, которая открыла рот и снова поверила ему…

Резко выпрямляюсь.

— Хватит! — почти кричу на себя.

Я понимаю: ждать Прокудина бессмысленно.

И работать рядом с Назаром, я больше не смогу. Зная, что у него скоро родится ребёнок, а моя дочь будет расти без отца…

Назар

На следующий день с утра я в режиме диспетчера.

Телефон прилип к ладони, ухо горит. Ритуальные венки, ленты, автобусы на кладбище, зал для прощания, ресторан для поминок.

Кажется, я не говорю — отдаю короткие команды, как на пожаре. Надеваю чёрную рубашку, с трудом застёгиваю пуговицы. Пальцы слушаются через раз. Ворот душит, но это даже кстати: легче держать голос ровным.

В зале для прощания холодно, кондиционер гудит как улей. Белые лилии забивают воздух сладкой, липкой тяжестью.

К гробу уже тянется очередь — депутаты, чиновники, партнёры, друзья и приятели. Говорят шёпотом, чуть склоняя головы. Тяжёлые шаги, хруст лакированных туфель, глухой шорох траурных лент.

Я проверяю всё трижды. У вдовы — кресло поближе, у Жанны бутылка воды, валидол в кармашке клатча для матери.

Лариса Петровна «охает», ловит воздух ладонью, то и дело хватается за сердце. Жанна жмётся ко мне боком, пальцы ледяные, влажные. Мне неприятно, будто меня касается что-то скользкое, но не отталкиваю. Терплю.

Она вытирает глаза каждые две минуты, тушь не размазывается, только печатает на подушечках пальцев серые тени. На Жанне простое чёрное платье без блеска и тонкая вуаль — хрупкая, как паутина.

Держу её под локоть, потому что жену шатает. То ли на каблуках стоять устала, то ли от переживаний — не поймёшь.

«Работай, Назар, — повторяю себе. Когда занят, тогда нет времени думать о Веронике и Наде».

Люди идут чередой, кладут цветы, бубнят сочувствие. Речь заученная, быстрая. У многих скука на лице, они вынуждены были отложить свои дела и прийти сюда ради приличия. У некоторых читается в глазах настоящий страх перед собственным концом.

Ройзман появляется без свиты. Серый костюм, тёмное пальто на локте, взгляд прямой.

Сначала обнимает Ларису Петровну: коротко, бережно, говорит ей что-то ровным, печальным голосом. Потом гладит по плечу Жанну. Та вздрагивает, будто ребёнок, и буквально падает ему на шею. Тихо всхлипывает, шепчет на ухо. Он слушает, кивает, берёт её под локоть и подводит ко мне.

Мы пожимаем друг другу руки. Хватка Георгия Абрамовича намеренно сильна. Он будто проверяет, сломаюсь я или выдержу.

Смотрит мне прямо в глаза, нахмурив брови, и не просит — приказывает:

— Назар Сергеевич, позаботься о них.

Кивает подбородком в сторону женщин. И я догадываюсь, что ему Жанна нашептала.

— Ты остался главным в семье. Владимир Борисович тебе помог, теперь твоя очередь вернуть долг.

Слова Ройзмана ложатся на меня, как бетонная плита.

Я сглатываю, плечи сами собой опускаются. Куда я денусь с подводной лодки. Долг придётся вернуть. Не Липатову — его жене и дочери.

А что делать с Вероникой?..

В висках стучит один и тот же вопрос: «Неужели придётся поставить крест на собственном счастье?» В груди всё горит от обиды на судьбу, от непонимания, что я такого сделал, что жизнь меня постоянно мордой о стол дубасит?

— Справишься? — коротко спрашивает Ройзман.

— Конечно, — произношу хрипло и этим обещанием лишаю себя малейшего шанса свалить с ближайшее время в закат.

Георгий Абрамович разворачивается и уходит так же тихо, как пришёл.

Жанна перебирает мои пальцы механически, как чётки. Не могу отдёрнуть руку, оттолкнуть её, меня не поймут.

Ощущение, что всё глубже погружаюсь в болото, из которого вряд ли выберусь…

На кладбище ветер, глина, засохшая трава по краям дорожек, запах сырой земли. Атмосфера безысходности, хрупкости бытия…