Чтение онлайн

Но внутри — там, где живет интуиция, которую я так старательно игнорировала последние месяцы — что-то холодное сжимается в тугой узел.

Приди и посмотри.

На что?

Сердце начинает биться чаще. Глупо. Это глупо. Я взрослая женщина, мне двадцать восемь, у меня стабильные отношения и планы на будущее. Мне не нужно...

Пальцы набирают ответ сами, помимо воли: «Кто вы?»

Сообщение улетает. Тишина. Ни галочек о прочтении, ничего. Экран насмешливо гаснет, прекратив освещать мое лицо.

Нажимаю кнопку блокировки.

Четыре тридцать.

«Не ходи, — говорит здравый смысл голосом моей мамы. — Это бред. У тебя отчет. У тебя дедлайн. У тебя жизнь, которую ты строила три года.»

«Сходи, — шепчет что-то темное и тревожное внутри, что-то древнее, что знает правду раньше, чем разум готов ее принять. — Сходи и убедись, что это ерунда. Сходи — и перестань просыпаться в три часа ночи с ощущением, что ты что-то упускаешь.»

До «Корицы» пятнадцать минут на машине.

Я закрываю ноутбук. Руки не дрожат. Пока не дрожат.

Кофейня маленькая, уютная, с запотевшими окнами и запахом корицы — логично — и свежей выпечки. Теплый свет льется сквозь стекла, внутри смеются люди, звенят чашки, играет что-то джазовое. Рождественская идиллия.

Я стою на противоположной стороне улицы, спрятавшись за газетным киоском, как последняя идиотка. Декабрьский ветер забирается под пальто, кусает щеки, но я не чувствую холода. Я вообще мало что чувствую — только гулкое биение сердца в ушах.

Что я здесь делаю?

Хороший вопрос. Отличный вопрос. Взрослые люди не прячутся за киосками. Взрослые люди доверяют своим партнерам. Взрослые люди...

А потом я вижу его.

Игорь выходит из кофейни — в своем сером пальто, которое мы выбирали вместе в прошлом ноябре. Я помню, как он крутился перед зеркалом, как я смеялась, как продавщица сказала: «Вы такая красивая пара». Он улыбается. Той самой улыбкой — мягкой, открытой, настоящей.

Не мне.

Рыжая.

Конечно. Конечно, это она.

Время замедляется и я вижу все с болезненной четкостью: ее рыжие кудри, выбивающиеся из-под берета. Ее смех — я не слышу его отсюда, но вижу, как она запрокидывает голову. Ее руку на его локте.

Алина из бухгалтерии. Та самая Алина, которая смотрела на меня с таким сочувствием на корпоративе, подливала мне шампанское и говорила своим медовым голоском: «Мира, ты такая молодец, так много работаешь, Игорю повезло с тобой».

Повезло.

Игорь наклоняется и целует ее.

Не в щеку. Не дружески. Он целует ее так, как целовал меня — давно, в самом начале, когда мы еще не стали «уставшей парой с планами на ипотеку». Когда он еще смотрел на меня так, будто я — центр его вселенной.

Мир вокруг меня замирает.

Звуки исчезают. Остается только этот кадр, выжженный на сетчатке: серое пальто, рыжие кудри, сплетенные силуэты. Я чувствую, как что-то внутри меня — что-то важное, несущее, как балка в старом доме — с тихим треском ломается пополам.

А потом… Ничего. Белый шум вместо мыслей.

Как, черт побери, я оказалась в машине?

Слезы текут по щекам — горячие, злые, они капают на руль, и я смотрю на них с каким-то отстраненным удивлением, будто это не мои слезы. Руки трясутся так сильно, что ключ не сразу попадает в зажигание. Я даже не помню, как дошла до парковки. Не помню, как открыла дверь. Не помню, как села.

Три года.

Три года.

Поворот направо. Какая-то улица. Какие-то машины. Мир за стеклом кажется ненастоящим, нарисованным.

Светофор. Красный.

Три года, Игорь. Три чертовых года я строила нашу жизнь, как дом — кирпичик за кирпичиком, компромисс за компромиссом. А ты…

Зеленый. Газ.

Я отказалась от повышения, потому что тебе не нравилось, что я много работаю. «Мира, мы совсем не видимся, я скучаю». Я перестала общаться с Викой, потому что ты считал ее «плохим влиянием»…

«Она разведенка, она тебя настраивает против меня».

Я перестала ходить на танцы, потому что тебе не нравился мой партнер. Я перестала... я перестала быть собой.

А ты в это время… Как долго вы оба смеетесь надо мной? Играете со мной?

Гудок сзади. Я вздрагиваю, понимая, что стою на зеленом. Сколько? Секунду? Минуту? Не знаю.

Домой. Мне нужно домой. Мне нужно... я не знаю, что мне нужно.

Квартира встречает меня тишиной и запахом его одеколона. Тем самым, древесно-пряным, который я подарила ему на прошлый Новый год.

Он повсюду.

Его кружка на сушилке — синяя, с дурацкой надписью «Лучший программист». Его тапочки у дивана, стоптанные, уютные. Его чертов свитер на спинке стула — тот самый, серый, крупной вязки, в котором он был таким домашним, таким моим.

Меня скручивает.

Я сползаю по стене прямо в коридоре, не снимая пальто, не разуваясь, и рыдаю. Громко, некрасиво, с всхлипами и соплями, с воем, который сама не узнаю. Так, как не плакала, наверное, с детства — когда умерла моя собака, когда папа уехал в командировку на полгода, когда мир впервые показал мне, что он бывает несправедлив.

Грудь разрывается от боли — настоящей, физической, будто кто-то сжимает сердце в кулаке. Горло саднит от крика. Глаза горят.

Почему? Что я сделала не так? Чем она лучше?

Телефон вибрирует в кармане.

Достаю, вытирая лицо рукавом.

Игорь.

«Буду поздно, совещание затянулось. Не жди».

Совещание. Ага. С Алиной и ее рыжими кудрями. С ее смехом и ее руками на его локте. С ее губами на его губах.

Меня снова скручивает — но уже не от боли. От ярости.

Швыряю телефон на пол.

Сижу, прислонившись к стене, смотрю на потолок. Лампа мигает — давно пора заменить. Обои в углу чуть отошли — ремонт, который мы все откладывали. Трещина на плинтусе. Пыль на люстре.