Чтение онлайн

Красиво.

«Красиво, — повторяю я себе. — Смотри на это. Запоминай. Это — твой Новый год. Не его. Твой.»

Шампанское приносят быстро. Бутылка в ведерке со льдом, бокал — высокий, тонкий, звенящий. Официант открывает с мягким хлопком наливает и отходит.

Беру бокал. Стекло холодное, покрытое испариной. Смотрю на пузырьки. Они поднимаются вверх, торопятся, толкаются — как маленькие мечты, которые спешат сбыться. Или как секунды, которые утекают и не возвращаются.

«За тебя, — думаю я, поднимая бокал. — За новую жизнь. За себя — ту, которую потеряла, и ту, которую еще найдешь.»

Делаю глоток.

Хорошее шампанское. Сухое, с кислинкой, с долгим послевкусием. Пузырьки щекочут небо, холод спускается в горло, в грудь, в живот. Игорь любил сладкое шампанское — приторное, липкое — и я заказывала сладкое, хотя терпеть его не могла. Три года — сладкого.

А сейчас — то, что люблю я.

Проходит десять минут. Двадцать.

Я сижу, смотрю в окно, пью шампанское. Второй бокал. Третий. Тепло разливается по телу, притупляет края тех мыслей, от которых хочется бежать.

Вокруг — смех, звон бокалов, музыка. Оркестр заиграл что-то более веселое, кто-то захлопал. Счастливые люди с счастливыми планами на счастливый год. Семьи, обсуждающие завтрашние планы. Пары, смотрящие друг на друга так, как когда-то — когда-то — смотрел на меня Игорь. Компании друзей, хохочущие над чем-то своим, понятным только им.

А я — одна.

Я так и хотела. Да.

Но почему тогда в горле ком? Почему грудь сжимается?

Допиваю бокал. Наливаю еще. Пузырьки поднимаются вверх, равнодушные к моей боли.

За соседним столиком мужчина целует женщину — нежно, в висок, убирая прядь волос с ее лица. Она смеется, откидывает голову, касается его руки. Они выглядят такими... настоящими. Такими влюбленными. Такими…

Отворачиваюсь. Резко. Зло.

Я тоже думала, что у нас настоящее. И где я сейчас? Одна в ресторане. С бутылкой шампанского…

Даже есть не хочется…

Пузырьки в бокале поднимаются вверх. Маленькие, золотистые, беззаботные. Им все равно.

Первая слеза падает прямо в бокал раньше, чем я успеваю ее остановить.

Черт.

Вытираю глаза салфеткой — белой, накрахмаленной, с вензелем отеля. Но слезы не слушаются. Они никогда не слушаются. Они катятся по щекам, размывая стрелки — те самые, идеальные, хоть и нарисованные с третьей попытки. Капают на скатерть. На руки. В бокал.

«Ты должна была остаться в номере, — думаю я зло. На себя. На него. На весь этот проклятый праздник. — Заказать еду, напиться в одиночестве, выплакаться в подушку. А не сидеть здесь, в платье за треть зарплаты, и рыдать на весь ресторан.»

Официант проходит мимо, бросает сочувственный взгляд. Я делаю вид, что не замечаю. Делаю вид, что рассматриваю что-то за окном. Делаю вид, что все в порядке.

За окном снег кружится все быстрее. Музыка становится громче. Смех — пронзительнее. А я…

Я сижу в гордом одиночестве. В вечернем платье и пиджаке. С бокалом шампанского. С размазанной тушью и ощущением, что мир рушится.

С Новым годом, Мира.

С чертовым новым годом.

Сейчас.

Шампанское приносят быстро — и три новых бокала, запотевших, покрытых мелкой испариной, с ленивыми пузырьками, которые поднимаются вверх неторопливо. Свет свечей преломляется в стекле, и кажется, что внутри каждого бокала танцует маленькое золотое пламя.

Дамиан разливает сам — уверенно, привычно, как человек, который делал это тысячу раз. Тонкая струйка падает в бокал, пена поднимается и опадает. Даниил смотрит на меня так, будто пытается прочитать мысли — внимательно, цепко, не отводя глаз. Взгляд, от которого хочется спрятаться. Или, наоборот, — раскрыться.

Я отвожу глаза. Смотрю на скатерть, на свои руки, на что угодно, кроме этих светлых глаз, которые видят слишком много.

— За знакомство, — Дамиан поднимает бокал, и свет играет на его запястье, на тонком кожаном браслете. — Или за воссоединение. Вселенная, похоже, решила, что мы все же должны были встретиться.

— За то, что не сломала лыжу, — добавляю я, и это почти шутка. Почти — потому что голос все еще хриплый от недавних слез, и слова царапают горло.

Даниил усмехается. Уголок губ приподнимается — едва заметно, но я замечаю.

— За это тоже.

Чокаемся. Я пью — и понимаю, что это шампанское лучше того, что я заказывала. Намного лучше. Вкус раскрывается на языке — сначала кислинка, потом что-то фруктовое, персиковое, и долгое, бархатное послевкусие. Пузырьки щекочут небо, и я чувствую, как тепло спускается в грудь.

— Дорогое? — спрашиваю, кивая на бутылку. Темное стекло, золотая этикетка, название, которое я не могу прочитать в полумраке.

— Достаточно, — Дамиан пожимает плечами с той небрежностью, которая выдает людей, привыкших к хорошим вещам. — Мы же чуть не убили тебя. Это как минимум тянет на премиальный брют.

Фыркаю. Почти смеюсь — и сама удивляюсь этому звуку. Он кажется чужим, забытым. Когда я смеялась в последний раз? По-настоящему, чтобы Игорь не спрашивал, “что случилось”?

Даниил наклоняется ближе и я чувствую его запах. Что-то древесное, теплое, с нотами кедра и чего-то дымного. Совсем не похожее на одеколон Игоря — тот был резким, цитрусовым, всегда слишком сильным. А этот... этот хочется вдыхать.

Не думай о нем.

— Ты изменилась, — говорит Даниил. Не спрашивает — констатирует. Голос низкий, глубокий, и от него что-то вибрирует внутри. Что-то, о чем я забыла.

— Пять лет прошло.

— Не в этом дело, — он крутит бокал в пальцах, и я замечаю, какие у него руки. Большие, с длинными пальцами, ухоженные, но не холеные. — Ты стала… тише.

Это бьет больнее, чем должно.

Слово проникает под кожу, находит что-то болезненное, нажимает. Я чувствую, как сжимается грудь, как перехватывает дыхание — на секунду, на долю секунды.

Тише. Меньше. Удобнее.

Как он заметил за пять минут то, чего я не видела три года?

— Люди меняются, — говорю я и делаю большой глоток. Шампанское обжигает горло — или это что-то другое, что-то, что снова подступает изнутри.