Чтение онлайн

Ничего не понимающая Инга воспринимает это как игру.

О, да! Пара минут и она уже мокрая. Задрав домашнюю юбчонку, я пристраиваюсь между ее ног и жарю ее до стонов и всхлипов. Что, Ингуша? Нравится пожестче? Нравится, когда клиент, не раздеваясь, вставляет? Когда не целуя, сразу натягивают? Вколачиваюсь так, что у меня крыша едет, но в последний момент умудряюсь вспомнить и кончаю ей на живот.

Выдохнув, поднимаюсь, застегиваю ширинку и, достав из заднего кармана лопатник, отсчитываю несколько купюр. Бросаю их прямо на забрызганный спермой живот.

– Сегодня ты была хороша, но профессионализма не хватило. Ничего, придет с опытом.

Пиздец мне. Рэм прав шансов нет.

Я останусь у этой двери навеки.

Я бы не простил на месте Инги.

Жизнь без нее – ад.

Я тлею, гнию. Иногда что-то смешное происходит, и я смеюсь, но не весь, а потому что положено смеяться. Только рядом с ней я горю, живу по-настоящему, а без нее я – кучка мокрой вонючей золы. Я постоянно неосознанно ищу ее глазами в толпе в универе и на улице. Даже дома мне иногда кажется, что Инга вот-вот выйдет с кухни и скажет, что мясо она опять спалила, и я должен заказать пиццу, или откроется дверь ванной, и в клубах пара появится ее силуэт.

Даже сейчас я чувствую запах это проклятого геля для душа с малиной.

Будто стоит мне вытянуть руку и смогу вытереть капельки воды с ее кожи.

Поддаваясь порыву, я тянусь вперед, и текущий чердак подкидывает мне мираж. Пусть так. Наверное, я сошел с ума.

– Я так виноват, – выдыхаю я свою ядовитую боль.

За то, что я натворил нельзя попросить прощения. Невозможно исправить. Необратимость сжирает меня заживо.

Волос слегка касается рука. И этот нерешительный жест заставляет меня распахнуть глаза.

Это не бред.

Моя девочка смотрит на меня больными глазами.

Глазами, в которых нет прощения.

Инга

Невыносимо.

Спазмом перехватывает горло.

Слова вязнут на языке, слипаясь в один ком, плавясь во всхлип.

Это ужасно. То, как смотрит на меня Демон. Этот лихорадочный блеск в его черных глазах. То, как жгут, оплетая, меня его руки.

Моя выжженная земля. Пустыня там, где был цветущий оазис. Деревня после ковровой бомбардировки. Я не должна ничего к нему чувствовать.

Но я чувствую.

Запредельно накаляется все внутри, заливая льдом и огнем поочередно.

Он смотрит на меня снизу-вверх, и я хочу зарыться пальцами в его волосы, прижать к себе. Почувствовать его дыхание в солнечное сплетение там, где куртка распахнута. Только так мое сердце отогреется.

Хочу, но это станет началом моего конца. Я снова растворюсь в нем, позволю ему влезть в мою жизнь, душу, а он опять все растопчет.

– Ты… здесь… уходи, – сумбурно начинаю я, и голос меня не слушается. – Все кончено.

Горелов словно не слышит меня, лишь крепче обнимает, и я упираюсь ему в плечи, отталкивая.

– Ты пришла. Это же ты. Значит, не кончено. Значит, есть шанс, – он снова утыкается мне в колени. – Я виноват. Перед тобой виноват. Ты не простишь…

– Не прощу, – лгу я.

На самом деле, не важно смогу я простить Демона или нет. Все равно оставаться рядом с ним мне нельзя. Это меня разрушит.

– Это ничего, – бормочет он. – Я заслужил. Не прощай. Только не уходи.

– Я уйду, – собрав всю решимость, говорю, а сердце кровью обливается.

Какая же я тряпка.

– Куда? К нему? – он задирает лицо, чтобы снова посмотреть мне в глаза. – Куда ты пойдешь? Я не отпущу.

Разговор двух психов, на первый взгляд абсолютно бессмысленный, но мы друг друга понимаем.

– Это уже не имеет никакого значения. Дим, – голос мой дрожит, давно я не называла его по имени. – Теперь ты и я – это чемодан без ручки. Нет самого главного. А значит, ему место на помойке. У каждого своя дорога.

Заплетающимся языком я несу какую-то киношную ахинею, когда внутри все кричит, полосует, разъедает.

Мне не нужно было приезжать, эта встреча как соль на открытую рану.

Димка кривится.

– Не надо. Не говори так. Я слишком поздно разобрался, но больше нам не помешают.

– Правильно. Слишком поздно, – соглашаюсь я. – Как раньше больше не будет.

– Будет по-другому, – вскидывается Горелов. – Они все заплатили или заплатят…

– Дим, я всегда буду помнить не то, что сделал кто-то, я все равно не понимаю, о чем ты. Я буду помнить, что сделал ты. Уходи и не возвращайся. Я здесь больше не живу. Представь, что я уехала, что меня нет.

– Но ты есть, – он поднимается на ноги, нависает надо мной, встряхивает за плечи. – Я знаю, что ты существуешь. Неужели ты думаешь, что, если ты уедешь, это что-то изменит? Я просто найду тебя.

– Полгода ты меня не искал, – отворачиваюсь я, потому что предательские слезы подступают, и голос уже дребезжит.

– Меня не было в России, я сбежал, как последний мудак, потому что не мог порвать, не мог забыть. Я таскался под твои окна почти каждую ночь. Уехать – единственное, что я мог сделать, чтобы это остановить.

– Тогда… уезжай опять, – подкатывающая истерика накрывает, я уже не контролирую громкость. – Катись, проваливай, убирайся!

– И что? Пусть порадуются те, кто поставил подножку? – Горелов тоже срывается. – Пусть они насладятся тем, что я корчусь из-за того, что больше тебе не нужен?

– Мне плевать, понимаешь ты? Плевать, кто и что чувствует? Мне хватает того, что чувствую я!

Все. Нервы сдают. Я свое слово сказала, можно уходить.

Но Димка рывком притягивает меня к себе, обхватывает руками, впечатывает в свое тело, стискивает так, что не вздохнуть.

– Ты меня любишь? Скажи, любишь? – требует он ответа у моей макушки.

– Люблю, – выдавливаю я. – Но это ничего не меняет.

– Это меняет все, – Горелов сжимает меня еще сильнее, хотя, казалось бы, сильнее некуда. – Только это имеет значение. Ты все еще моя девочка.

– Не для меня, Дим, – горькие слезы впитываются в его одежду. – Для меня не только это.

Его пальцы, перебирающие мои волосы, натыкаются на влажные пряди.

– Ты замерзла, – понимает он, проведя ладонью по моей коже над курткой.